Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

4 октября 6-кавдивизия вошла в местечко Самгородок:

«В ту ночь (на 5 октября) <���…> они забрали четырех девушек в ближайшее село, где их держали для своей прихоти в течение двух суток. Не щадили также и старых женщин. По достоверным сведениям, число изнасилованных более 50-ти. Ими были также убиты 2 женщины. В течение их пятидневного разгула были ограблены все еврейские дома <���…>».

Бабеля в то время в конармии уже не было. Не найдем мы описания таких эксцессов и в Дневнике. Так что же — ничего подобного не случалось?

Но Бабель мог и не вносить в Дневник все, что видел или слышал, опасаясь слишком пристального внимания начальства. Например, Нина Буденная, дочь маршала, рассказывала такое:

«Бабель дружил с замечательным мхатовским актером Борисом Ливановым. Он был с ним откровенен, а ливановский сын Вася, будущий телевизионный Шерлок Холмс, внимательно слушал разговоры взрослых. Позже он мне их пересказал: про чекиста из „Конармии“ Бабель говорил — „это я“» {302} .

Короче, Бабель сам признался, что был заслан в 1-ю Конную чекистским осведомителем. Одна беда: никакого персонажа-«чекиста» в «Конармии» не сыскать… Наверняка, Нина Семеновна, книгу эту не читала, а мужу верила… Тем более, у Буденных ненависть к Бабелю — черта семейная.

Обратим внимание еще на одно обстоятельство: все задокументированные бесчинства конармейцы совершили на советской территории. А то, что они вытворяли в завоеванной Польше, Реввоенсовет, видимо, не интересовало. Не особенно беспокоили и погромы, поскольку напугало руководство совсем другое — донесение начальника 8-й дивизии Червонного казачества В. М. Примакова от 2 октября 1920 года:

«Вчера я говорил с начдивом-6 (Апанасенко). Начдив сообщил мне, что военком дивизии и несколько лиц комсостава несколько дней тому назад убиты своими солдатами за расстрел бандитов. Солдатские массы не слушают своих командиров и, по словам начдива, ему больше не подчиняются. 6-я дивизия идет в тыл с лозунгами „бей жидов, коммунистов, комиссаров и спасай Россию“, у солдат на устах имя Махно как вождя, давшего этот лозунг».

Ревтрибунал приговорил 167 бойцов к расстрелу, а начдива-6 Апанасенко — к тюремному заключению. Но, по случаю 3-й годовщины Октябрьской революции, Апанасенко не посадили, а отправили в родной Ставропольский край начальником губернской милиции.

Так что новеллы «У батьки нашего Махно» и «Старательная женщина» вполне могли предназначаться для книги «Конармия» {303} . Но включить их в книгу Бабель не отважился. Хотя и отказаться от написанного не захотел. Вот и пришлось перекрасить конармейцев в махновцев. На Махно и не такое вешали…

Рассказ «Гапа Гужва» — с подзаголовком «Первая глава из книги „Великая Криница“» — был опубликован в октябрьском номере журнала «Новый мир» за 1931 год. Авторская датировка рассказа: «весна 1930 г.». Такой же датой снабжен и напечатанный в 1963 году в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути» рассказ «Колывушка». Подзаголовок, однако, был иным: «Из книги „Великая Старица“». Тот же подзаголовок мы находим и в копии, снятой с автографа рассказа «Колывушка» {304} . Поскольку в письме редактору «Нового мира» Вячеславу Полонскому (от 13 октября 1931 года) перипетии с заглавием книги объяснил сам Бабель — «Пришлось изменить название села — для избежания сверхкомплектного поношения», можно сделать вывод, что к моменту публикации рассказа «Гапа Гужва» был уже написан и рассказ «Колывушка».

Менее всего сведений о третьем фрагменте книги — рассказе «Адриан Моринец». В журнале «Новый мир» анонсировалась его публикация в 1932 году. Имелся ли данный рассказ в портфеле редакции или только был обещан автором — неизвестно. Персонаж с таким именем упомянут в рассказе «Колывушка», причем каждое упоминание достаточно развернуто:

«Адриян двигался так, как если бы башня тронулась с места и пошла»;

«Адриян Моринец, нечеловечески громадный»;

За столом президиума сельрады «безмолвный Адриян Моринец»…

Но, в конце концов, когда раскулаченного Колывушку изгоняют из села, отверзает уста и Адриян:

«Разбрасывая людей, Моринец выбрался вперед.

— Нехай робит, — вопль не мог вырваться из могучего его тела, низкий голос дрожал, — нехай робит… чю долю он заест?..»