Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Цитируя этот восторженный панегирик, мы устранили из него одну фразу — в самом начале третьего абзаца:

«Буденный показал это не хуже Махно»…

Что же такого показал Буденный? От кавалерии он не отказался — что за Конармия без конницы?! Или, может, пересадил кавалеристов на тачанки? Но сам Бабель далее пишет:

«У нас, в регулярной коннице Буденного, тачанка не властвует столь исключительно».

И добавляет:

«Однако все наши пулеметные команды разъезжают только на бричках».

А на чем еще прикажете разъезжать пулеметчикам? Станковый пулемет Максима весит 70 килограмм! Можно, конечно, навьючить его на лошадь, но только в разобранном виде. Значит, перед боем мало снять пулемет с лошади, надо еще его собрать. А раз так, то на марше армия становится беззащитной. И в случае атаки противника остается полагаться только на быстроту конских копыт.

Так что фраза о Буденном здесь совсем не к месту, поскольку после нее следует продолжение рассказа о все той же армии Махно. И значит, фраза эта вставлена в текст задним числом — кто-то (сам Бабель или внимательный редактор) сообразил, что похвалы в адрес Махно нужно чем-то уравновесить.

Возможно даже, что Бабель Батьке сочувствовал — написал же он: «задушенный нами Махно»… Не разбитый, не разгромленный, а задушенный! А в первой половине 1920-х еще живы были в памяти слова «душители свободы»… До революции так именовали царских сановников-палачей, после революции — большевиков.

Бабель, как известно, в махновской армии не служил. На что же он тогда опирался — на чужие рассказы, на слухи, на собственную фантазию? Имелся ли у «махновских» рассказов какой-то реальный фон. Вот начало рассказа «У батьки нашего Махно»:

«Шестеро махновцев изнасиловали минувшей ночью прислугу. Проведав об этом наутро, я решил узнать, как выглядит женщина после изнасилования, повторенного шесть раз. Я застал ее в кухне».

А это его конец:

«Еврейка подняла от лохани свое налитое кровью лицо <���…> и пошла из кухни тем трудным шагом, какой бывает у кавалериста, когда он после долгого перехода ставит на землю затекшие ноги».

Сравним с записью в Дневнике от 20 августа 1920 года:

«Комаров <���…> Слух об ужасах. Иду в местечко. Невыразимый страх и отчаяние.

Мне рассказывают. Скрытно в хате, боятся, чтобы не вернулись поляки. Здесь вчера были казаки есаула Яковлева. Погром. Семья Давида Зиса, в квартирах, голый, едва дышащий старик пророк, зарубленная старуха, ребенок с отрубленными пальцами, многие еще дышат, смрадный запах крови, все перевернуто, хаос, мать над зарубленным сыном, старуха, свернувшаяся калачиком, 4 человека в одной хижине, грязь, кровь под черной бородой, так в крови и лежат. Евреи на площади, измученный еврей, показывающий мне все, его сменяет высокий еврей. Раввин спрятался, у него все разворочено, до вечера не вылез из норы. Убито человек 15 — Хусид Ицка Галер — 70 лет, Давид Зис — прислужник в синагоге — 45 лет, жена и дочь — 15 лет, Давид Трост, жена — резник. У изнасилованной.

<���…> Ночью — обход местечка.

Луна, за дверьми, их жизнь ночью. Вой за стенами. Будут убирать. Испуг и ужас населения. Главное — наши ходят равнодушно и пограбливают где можно, сдирают с изрубленных.

Ненависть одинаковая, казаки те же, жестокость та же, армии разные, какая ерунда.

Жизнь местечек. Спасения нет. Все губят — поляки не давали приюту {292} . Все девушки и женщины едва ходят».

Как видим, насиловали евреек казаки есаула Яковлева, сражавшегося на стороне поляков. Об этом есауле Бабель рассказывал в новелле «После боя»:

«Это были казаки изменившие нам в начале польских боев, сведенные в бригаду эсаулом Яковлевым, подлейшим из предателей».

Готовя книгу, Бабель слова о «подлейшем из предателей» убрал. И правильно сделал: есаул Яковлев, назвавшийся Вадимом {293} (на самом деле: Михаил Ильич), красных не предавал и до польской кампании служил у Деникина {294} . Не были изменниками и его казаки (терские и кубанские), в феврале 1920 года отступившие в Польшу в рядах частей генерала Н. Э. Бредова.

А вот манерой письма два «махновских» рассказы весьма напоминают «Конармию». А. К. Жолковский полагает даже, что их, как новеллу «Аргамак», можно было бы задним числом включить в книгу {295} .

Но, кроме стилистической близости, между «Конармией» и данными произведениями обнаруживаются и вполне конкретные пересечения.