Ван Гог. Письма

тонул в ней; тогда я выдавил корни и стволы прямо из тюбика и слегка отмоделировал их

кистью. Вот теперь они крепко стоят на земле, растут из нее, укоренились в ней.

В известном отношении я даже рад, что не учился живописи, потому что тогда я,

пожалуй, научился бы проходить мимо таких эффектов, как этот. Теперь же я говорю: «Нет, это

как раз то, чего я хочу; если это невозможно сделать – пусть: я все равно попробую, хоть и не

знаю, как это делать». Я сам не знаю, как я пишу. Я сажусь перед чистым холстом на том месте,

которое поразило меня, смотрю на то, что у меня перед глазами, и говорю себе: «Этот белый

холст должен чем-то заполниться»; неудовлетворенный, я возвращаюсь домой, откладываю его

в сторону, а немного отдохнув, снова разглядываю не без некоторой опаски, и опять-таки

остаюсь неудовлетворенным, потому что мысленно еще слишком ярко вижу перед собой

великолепную натуру, чтобы удовлетвориться тем, что я из нее сделал. Однако в своей работе я

нахожу отзвук того, что поразило меня. Я вижу, что природа говорила со мной, сказала мне что-

то, и я как бы застенографировал ее речи. В моей стенографической записи могут быть слова,

которые я не в силах расшифровать, могут быть ошибки или пропуски: но в ней все-таки

осталось кое-что из того, что сказали мне лес, или берег, или фигура, и это не бесцветный,

условный язык заученной манеры или предвзятой системы, а голос самой природы. Прилагаю

еще один набросок, сделанный в дюнах. На нем изображены маленькие кусты, листья которых

– с одной стороны – белые, с другой – темнозеленые – непрерывно шуршат и сверкают. На

заднем плане – темные деревья…

Как видишь, я изо всех своих сил углубляюсь в живопись, углубляюсь в цвет. До сих пор

я от этого воздерживался и не жалею об этом: если бы я не рисовал так много, я не смог бы

почувствовать и схватить фигуру, которая выглядит как незаконченная терракота. Но теперь я

вышел в открытое море и должен продолжать заниматься живописью, отдаваясь ей со всей

энергией, на какую я способен…

Когда я пишу на дереве или холсте, расходы мои снова увеличиваются; материал стоит

дорого, краски тоже, а расходуются ужасно быстро. Что поделаешь! С такими трудностями

сталкиваются все художники. Я твердо знаю, что у меня есть чувство цвета и что оно будет

становиться все острее и острее, ибо живопись проникла в меня до самого мозга костей. Сейчас

я вдвойне и дважды ценю твою помощь, такую неизменную и такую существенную. Я очень

часто думаю о тебе. Хочу, чтобы работа моя стала уверенной, серьезной, мужественной и как

можно скорее начала доставлять удовольствие и тебе.

229

Не знаю, сообщал ли я тебе уже, что получил письмо от Виллемины, которая очень мило

описывает окрестности Нюэнена. Там, по-видимому, очень красиво.

Я запросил ее о некоторых подробностях работы ткачей, которые очень меня

интересуют. Я видел их, когда был в Па-де-Кале – это изумительно красиво. Впрочем,

покамест мне еще не нужно писать ткачей, хотя я, вне всякого сомнения, рано или поздно

возьмусь за них.

Сейчас я целиком поглощен лесом – там уже началась осень. У осени есть две стороны,

которые особенно привлекают меня. В падающих листьях, в приглушенном свете, в

расплывчатости контуров, в изяществе тонких стволов чувствуется иногда безмерная тихая

грусть. Но я люблю также и другую, более зрелую и грубую сторону осени – сильные эффекты

света, падающего, например, на человека, который, обливаясь потом, копает землю под

полуденным солнцем.

Посылаю несколько набросков с этюдов, сделанных за эту неделю.

Я снова думал о тех рабочих на Монмартре, которых ты описывал в последнем письме.

Я вспомнил, что был один художник, замечательно изображавший подобные вещи. Я имею в

виду О. Лансона. Я пересмотрел его гравюры на дереве, имеющиеся в моей коллекции. Что за

искусник! Среди гравюр я нашел «Встречу тряпичников», «Раздачу супа», «Уборку снега». Я

считаю их просто великолепными. Лансон так удивительно продуктивен, что гравюры прямо-

таки сыплются у него из рукава.

Раз уже речь зашла о гравюрах на дереве, замечу, что на этой неделе я обнаружил в

«Illustration» несколько великолепных новых гравюр. Это серия Поля Ренуара «Парижские

тюрьмы». Какие там есть прекрасные вещи!

По ночам, когда мне не спится, что случается довольно часто, я всегда с неизменным

удовольствием рассматриваю гравюры на дереве.