Ван Гог. Письма

регулярно, как самым наиважнейшим делом, хотя оно и влечет за собой больше расходов.

Как бы то ни было, я пребываю в сомнении. Раз живопись дается мне легче, чем я

предполагал, мне, может быть, стоит вложить в нее все силы и прежде всего упорно поработать

кистью. Но я, право, не знаю…

Живопись очень привлекает меня тем, что при том же количестве труда, которое

затрачивается на рисунок, ты приносишь домой вещь, гораздо лучше передающую впечатление

и гораздо более приятную для глаза, и в то же время более правдивую. Одним словом, живопись

– более благодарное занятие, чем рисование…

На этих днях я читал грустную книгу – «Письма и дневник Герарда Бильдерса».

Он умер примерно в том возрасте, когда я начал работать, и, читая о нем, я не жалел, что

начал так поздно. Несомненно, он был несчастен и его часто не понимали, но в то же время я

нахожу его очень слабым, а его характер болезненным. Жизнь его – в своем роде история

растения, которое расцвело слишком рано и не выдержало холодов: в одну прекрасную ночь

оно промерзло до самых корней и увяло. Сначала у Бильдерса все идет хорошо: он занимается с

учителем, живет, как в теплице, быстро двигается вперед, но, попав в Амстердам, остается

почти в полном одиночестве, которого, несмотря на всю свою ученость, не может выдержать, и,

наконец, возвращается домой к отцу, обескураженный, неудовлетворенный, безразличный ко

всему; потом еще немного пишет и в конце концов на двадцать восьмом году жизни умирает от

чахотки или какой-то иной болезни.

Не нравится мне в нем вот что: eo время занятий живописью он жалуется на ужасную

скуку и лень, словно подавить такое настроение не в силах человеческих; он неизменно

остается в том же самом тесном кругу друзей, ведет тот же образ жизни и предается тем же

развлечениям, которые ему опротивели. В целом он фигура привлекательная, но я предпочитаю

образ жизни папаши Милле, или Т. Руссо, или Добиньи. Когда читаешь книгу Сансье о Милле,

она придает тебе мужества, тогда как книга Бильдерса только расстраивает.

В письмах Милле речь часто идет о множестве трудностей, но упоминание о них

неизменно сопровождается словами: «Тем не менее я сделал то-то и то-то» и перечислением

того, что он еще обязательно должен сделать и сделает.

А у Бильдерса слишком уж часто повторяется: «Я сегодня был в скверном настроении,

сидел и марал; я был в концерте или в театре, но вернулся домой еще более несчастным». Слова

Милле «И тем не менее нужно сделать то-то и то-то» – бесхитростны, но как они поражают

меня!

Бильдерс очень остроумен и умеет забавнейшим образом плакаться по поводу того, что

очень любит манильские сигары, но не может позволить себе купить их, или по поводу счетов

портного, которые он не знает, как оплатить. Он описывает свои денежные затруднения так

остроумно, что и он сам, и читатели не могут удержаться от смеха. Но как бы забавно он ни

излагал такие вещи, я этого не люблю; я испытываю гораздо больше уважения к Милле с его

домашними заботами, к Милле, который говорит: «Тем не менее детям нужен суп», не

вспоминая ни о Манильских сигарах, ни о развлечениях. Хочу сказать вот что: в своих взглядах

на жизнь Герард Бильдерс был романтиком и не сумел «утратить иллюзии». Я же, напротив,

считаю в известном смысле преимуществом, что начал только тогда, когда оставил позади и

утратил всякие иллюзии. Я должен наверстать упущенное и много работать, но именно теперь,

когда «утраченные иллюзии» – позади, работа становится необходимостью и одним из

немногих оставшихся наслаждений. Она дает великий покой и удовлетворение.

228 Воскресенье, утром

Большое спасибо за описание сцены с рабочими на Монмартре, которую я нахожу очень

интересной; а поскольку ты к тому же описываешь и краски, то она прямо-таки стоит у меня

перед глазами. Рад, что ты читаешь книгу о Гаварни: я считаю ее очень интересной и благодаря

ей вдвое сильнее полюбил Гаварни.

Париж и его окрестности, конечно, красивы, но и нам здесь жаловаться не приходится.

На этой неделе я написал вещь, которая, по-моему, даст тебе представление о

Схевенингене, каким мы его видели, когда гуляли там вдвоем. Это большой этюд – песок,

море, солнце и огромное небо нежно-серого и теплого белого цвета, где просвечивает одно-

единственное маленькое нежно-синее пятнышко. Песок и море – светлые, так что все в целом