Ван Гог. Письма

тоже становится светлым, а местами оживляется броскими и своеобразно окрашенными

фигурками людей и рыбацкими парусниками. Сюжет этюда, который я сделал, – рыбачий

парусник с поднятым якорем. Лошади наготове, сейчас их впрягут, и они стащат парусник в

воду. Посылаю тебе маленький набросок: я немало повозился с этой штукой, и, по-моему, было

бы лучше, если бы я написал ее на дощечке или холсте. Я хотел сделать этюд более красочным,

добиться в нем глубины и силы цвета. Странное дело – тебе и мне часто приходят в голову

одни и те же мысли. Вчера вечером, например, возвращаясь домой из лесу с этюдом, я, как и

всю эту неделю, был поглощен проблемой глубины цвета. В тот момент – особенно. Мне

страшно хотелось побеседовать об этом с тобой, главным образом применительно к сделанному

мной этюду, и вот, пожалуйста, – в твоем сегодняшнем письме ты говоришь о том, что был

поражен, случайно увидев на Монмартре, как цвета сильно насыщенные все-таки остались

гармоничными.

Не знаю, поразило ли нас обоих одно и то же явление, но уверен в одном: ты,

несомненно, почувствовал бы то, что особенно поразило меня, и, видимо, сам увидел бы это так

же, как я. Итак, начну с того, что пошлю тебе маленький набросок сюжета, а затем расскажу, в

чем заключается интересующий меня вопрос.

Лес становится совсем осенним – там встречаются такие красочные эффекты, какие я

очень редко вижу на голландских картинах.

Вчера вечером я был занят участком лесной почвы, слегка поднимающимся и покрытым

высохшими и сгнившими буковыми листьями. Земля была светлого и темного красновато-

коричневого цвета, еще более подчеркнутого тенями, которые отбрасывали деревья; эти тени

падали полосами – то слабыми, то более сильными, хоть и полустертыми. Вопрос – он

показался мне очень трудным – заключался в том, как добиться глубины цвета, чтобы передать

мощь и твердость земли: в то время, когда я писал ее, я впервые заметил, как много еще света

было в самых темных местах. Словом, как сохранить этот свет и в то же время сохранить

яркость, глубину и богатство цвета?

Невозможно вообразить себе ковер роскошнее, чем эта земля глубокого коричневато-

красного тона в смягченном листвой сиянии осеннего вечернего солнца.

Из этой почвы подымаются молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, и

там они сверкающе золеного цвета; теневая же сторона этих стволов теплого, глубокого, черно-

зеленого цвета.

Позади этих молодых деревьев, позади этой коричневато-красной почвы очень нежное

голубовато-серое небо, искрящееся, теплое, почти без синевы. И на фоне его подернутый

дымкой бордюр зелени, кружево тоненьких стволов и желтоватых листьев. Вокруг, как темные

массы таинственных теней, бродят несколько фигур – сборщики хвороста. Белый чепец

женщины, нагнувшейся за сухой веткой, звучит внезапной нотой на глубоком красно-

коричневом фоне почвы. Куртка ловит свет, – падает тень, – темный силуэт мужчины

возникает на краю леса. Белый чепец, шаль, плечо, бюст женщины вырисовываются в воздухе.

Фигуры эти необъятны и полны поэзии. В сумеречной глубокой тени они кажутся огромными

незаконченными терракотами, которыми уставлена чья-то мастерская.

Я описал тебе натуру; не знаю, насколько мне удалось передать этот эффект в этюде, но

знаю, что я был поражен гармонией зеленого, красного, черного, Желтого, синего, коричневого,

серого. Писание оказалось настоящей мукой. На почву я извел полтора больших тюбика белил,

хотя она очень темная; затем понадобились красная, желтая, коричневая охры, сажа, сиена,

бистр; в результате получился красно-коричневый тон, варьирующийся от бистра до глубокого

винно-красного и до вялого светло-розоватого. На земле виден еще мох, а также полоска свежей

травы, которая отражает свет и ярко блестит, и передать это страшно трудно. Наконец, у меня

получился этюд, в котором, думается мне, есть какое-то содержание, который что-то выражает,

что бы о нем ни говорили.

Взявшись за него, я сказал себе: «Я не уйду, прежде чем на полотне не появится нечто от

осеннего вечера, нечто таинственное и по-настоящему серьезное». Но так как подобный эффект

длится недолго, мне пришлось писать быстро; фигуры введены одним махом несколькими

сильными мазками жесткой кисти. Меня поразило, как прочно сидят эти деревца в почве. Я

попробовал писать их кистью, но так как поверхность была уже густо покрыта краской, мазок