Ван Гог. Письма

намерен завести всевозможные знакомства по соседству. В воскресенье ко мне придет мальчик

из сиротского приюта – великолепный тип, но я заполучу его только на короткое время.

Возможно, я действительно не умею обходиться с людьми, которые слишком привержены к

условностям; но, с другой стороны, я, вероятно, способен ладить с бедняками или так

называемыми простыми людьми; теряя в одном, я выигрываю в другом; поэтому я даю себе

волю и говорю себе: «В конце концов, верно и правильно, что, как художник, я живу в той

среде, которую чувствую и хочу выразить». Honni soit qui mal y pense. 1

1 Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает (ст. франц.) – девиз английского ордена

Подвязки.

179

В своем письме от 18 февраля с. г. ты сообщаешь: «Когда здесь был Терстех, мы,

разумеется, поговорили о тебе, и он сказал, что ты всегда можешь, обратиться к нему, если тебе

что-нибудь понадобится».

Почему же, когда я несколько дней тому назад попросил у Терстеха десять гульденов, он

дал их мне, но присовокупил к ним столько упреков, – чтобы не сказать оскорблений,– что я

хоть и сдержался, но еле-еле?

Будь эти десять гульденов нужны мне самому, я бы швырнул их ему в лицо, но я должен

был уплатить натурщице – бедной больной женщине, которую не могу заставлять ждать. Вот

почему я и держался так спокойно. Тем не менее в ближайшие полгода ноги моей не будет у

Терстеха; я не намерен ни разговаривать с ним, ни показывать ему мои работы…

Он имел бы право упрекать меня, если бы я бездельничал, но человеку, который

терпеливо, напряженно, непрерывно корпит над тяжелой работой, нельзя бросать упреки вроде

таких вот: «В одном я уверен – ты не художник»; «твое несчастье, что ты слишком поздно

начал»; «пора тебе самому зарабатывать на хлеб». Вот тогда я сказал: «Хватит. Полегче!»

180

Поверь мне, что поговорка «Честность – лучшая политика» верна и применительно к

искусству: лучше подольше попотеть над серьезным этюдом, чем сделать нечто модное, чтобы

польстить публике. Иногда в трудные минуты и меня тянет на что-нибудь этакое модное, но,

поразмыслив, я говорю себе: «Нет, дайте мне быть самим собой и выражать в грубой манере

суровую и грубую правду. Я не стану гоняться за любителями и торговцами картинами; кто

захочет, тот сам придет ко мне». «In due time we shall reap if we faint not». 1

l В свое время мы снимем урожай, если не сробеем (англ.).

Подумай, Тео, что за молодчина был Милле!

Де Бок одолжил мне большую книгу Сансье. Она так интересует меня, что я просыпаюсь

ночью, зажигаю лампу и сажусь читать, – днем-то ведь я должен работать…

И еще одно тронуло меня, очень тронуло. Я, не объясняя причин, сказал своей модели,

чтобы она сегодня не приходила. Однако бедная женщина все-таки пришла. Я, конечно,

запротестовал. «Да, но я же пришла не затем, чтобы вы меня рисовали, а только посмотреть,

есть ли у вас какая-нибудь еда». И она протянула мне порцию бобов с картошкой. Есть все-таки

вещи, ради которых стоит жить!

Вот слова в книге Сансье о Милле, которые глубоко привлекают и трогают меня. Это

высказывания самого Милле. «Искусство – это битва; в искусстве надо не щадить себя. Надо

работать, как целая куча негров сразу. Предпочитаю не говорить вообще ничего, чем

выражаться невнятно».

Я только вчера прочел эту фразу Милле, но я уже давно испытывал те же самые чувства;

вот почему меня иногда охватывает желание не мягкой кистью, а твердым плотницким

карандашом и пером выцарапать то, что я думаю. Берегись, Терстех, берегись! Ты решительно

неправ.

181

Сегодня вечером я был в Пульхри. * Tableaux vivants 1 и нечто вроде фарса Тони

Офферманса. С фарса я ушел, потому что не люблю карикатур и не выношу спертого воздуха в

переполненном зале, но «tableaux vivants» посмотрел – особенно потому, что одна из них была

поставлена по гравюре, которую я подарил Мауве, – по «Яслям в Вифлееме» Николаса Мааса,

а другая по Рембрандту – «Исаак, благословляющий Иакова», с великолепной Ревеккой,

которая подглядывает, удался ли ей обман. Николас Маас был очень хорошо сделан по свету,

тени и колориту, но с точки зрения выразительности, по-моему, никуда не годился. Экспрессии

в нем не было ни на грош. Один раз я наблюдал подобную картину в действительной жизни –

разумеется, не рождение младенца Христа, а рождение теленка. И я великолепно помню, как

это было выразительно. В ту ночь в Боринаже, в хлеву, находилась маленькая девочка –