Ван Гог. Письма

теперешние потомки».

Признаюсь – да ты и сам видишь это по «Колыбельной» при всей слабости и

неудачности этого опыта,– что если бы у меня хватило сил продолжать в том же духе, я стал

бы, пользуясь натурой, писать святых обоего пола, которые казались бы одновременно и

людьми другой эпохи, и гражданами нынешнего общества и в которых было бы нечто

напоминающее первых христиан.

Разумеется, сейчас я не выдержу напряжения, связанного с такой работой, но это не

значит, что со временем я не вернусь к своему замыслу.

Какой крупный человек Фромантен! Он всегда будет путеводителем для тех, кто хочет

узнать Восток. Он первый вскрыл связь между Рембрандтом и югом, между Петтером и тем, что

увидел он сам.

Ты тысячу раз прав, убеждая меня не думать обо всем этом, а просто писать – для

начала хотя бы этюды капусты и салата, чтобы успокоиться, а, успокоившись, взяться за то, на

что я способен. Когда я вновь увижу свои вещи, я повторю «Тарасконский дилижанс»,

«Виноградник», «Жатву» и, прежде всего, «Красный ресторан», вернее, «Ночное кафе» – в

смысле колорита самую характерную из моих работ. Однако центральная фигура в белом

должна быть переделана в цветовом отношении, лучше скомпонована. Тем не менее смею

утверждать, что это полотно – подлинный юг и что оно отличается продуманной комбинацией

зеленых и красных тонов.

Мои силы иссякли слишком быстро, но я предвижу, что, двигаясь в том же направлении,

другие в будущем сумеют сделать бесконечно много хорошего. Поэтому мысль о создании

мастерской в этих краях с целью облегчить художникам поездку на юг остается верной и

поныне. Разом перебраться с севера, скажем, в Испанию едва ли разумно: так не увидишь то,

что следует увидеть. Сперва надо научиться видеть, постепенно приучая глаза к иному

освещению.

Мне, например, нет нужды смотреть в музеях Тициана и Веласкеса: я видел такие типы

живых людей, которые помогли мне понять, чем должна быть картина, написанная на юге.

Этого я до поездки в Арль не знал.

Боже мой, боже мой, и ведь бывают художники, утверждающие, что Делакруа – не

настоящий Восток! Очевидно, настоящий Восток – это то, что фабриковали разные парижане

вроде Жерома.

Неужели человек, написавший с натуры кусок освещенной солнцем стены, притом

написавший так, как ее видит его северный глаз, смеет воображать, будто он знает людей

Востока, тех, кого пытался изобразить и Делакруа, что, впрочем, не помешало ему написать

стены в «Еврейской свадьбе» и «Одалисках»?

Следовать лечению, применяемому в этом заведении, очень легко даже в случае

переезда отсюда, ибо здесь ровно ничего не делают. Больным предоставляется прозябать в

безделье и утешаться невкусной, а порой и несвежей едой. Теперь я могу признаться тебе, что с

первого же дня отказался от общего стола, вплоть до последнего приступа жил на хлебе и супе

и буду жить на них до тех пор, пока останусь тут.

607

Прежде всего, я страшно рад, что ты, со своей стороны, уже подумал о папаше

Писсарро.

Вот видишь, у нас еще есть шансы – если не у него, то в каком-нибудь другом месте.

Но дело делом, и ты совершенно прав, требуя от меня решительного ответа, готов ли я еще до

зимы перебраться в одно из парижских лечебных заведений.

И я с тем же спокойствием и с теми же основаниями, какие побудили меня приехать

сюда, отвечаю: да, готов даже в том случае, если подобное парижское заведение – наихудший

выход, что вполне вероятно, так как здесь неплохие условия для работы, а работа –

единственное мое развлечение.

Кстати, в прошлом письме я уже изложил серьезную причину, побуждающую меня

переменить место жительства.

Считаю необходимым вернуться к вей еще раз. Мне страшно, что у меня, человека

современных взглядов, пылкого почитателя Золя, Гонкуров и вообще искусства, которое я так

глубоко чувствую, бывают такие же приступы, как у суеверных людей, приступы,

сопровождающиеся болезненными и туманными религиозными видениями, никогда не

возникавшими у меня на севере.

Учитывая мою исключительную восприимчивость к тому, что меня окружает, мои

приступы, видимо, следует объяснить слишком затянувшимся пребыванием в этих старых

монастырях – арльской лечебнице и здешнем убежище.

Поэтому сейчас мне необходимо перебраться в светское заведение, даже если это –

наихудший выход…

Любопытная вещь! Как раз в тот момент, когда я копировал «Положение во гроб»