Ван Гог. Письма

может, именно эта трусость сейчас заставляет меня есть за двоих, много работать, поменьше

встречаться с другими пациентами из-за боязни рецидива, в то время как раньше у меня не было

желания поправиться; одним словом, в настоящий момент я пытаюсь выздороветь, как человек,

который пробовал утопиться, но, найдя, что вода слишком холодна, пытается выбраться на

берег.

Ты знаешь, дорогой брат, что я отправился на юг и с головой ушел в работу по

множеству разных причин. Я хотел увидеть другое освещение и полагал, что, созерцая природу

под более ярким небом, мы скорее научимся чувствовать и писать так, как японцы. Я, наконец,

стремился увидеть более горячее солнце, так как понимал, что, не ощутив его тепла, я никогда

не разберусь в картинах Делакруа с точки зрения их исполнения, их техники – ведь на севере

все цвета спектра приглушены туманом.

Все это, в общем, так и есть. Кроме того, к названным выше причинам следует добавить

мою любовь к югу, каким его изобразил Доде в «Тартарене», а также и то, что здесь я нашел

друзей и вещи, которые мне дороги.

Теперь ты понимаешь, что, несмотря на свою ужасную болезнь, я слишком сильно

привязан к здешним краям, чтобы у меня со временем не появилось желание снова поработать

тут – даже в том случае, если я в ближайшее время вернусь на север.

Не скрою от тебя, мне так же жадно, как жадно я сейчас глотаю пищу, хочется повидать

друзей и наши северные равнины…

Я, конечно, душевнобольной, но я без устали повторяю себе, что многие другие

художники также страдали умственным расстройством и тем не менее, как ни в чем не бывало,

занимались своим живописным ремеслом. Когда же я вижу, что приступы порождают во мне

нелепые религиозные настроения, я почти убеждаюсь в необходимости вернуться на север. Не

слишком распространяйся на эту тему при встрече с нашим врачом, но я подозреваю, что

подобные настроения являются прямым следствием многомесячного пребывания в двух этих

форменных монастырях – арльской лечебнице и здешнем убежище. Словом, такое окружение

для меня не подходит – лучше уж остаться вовсе без крова, хотя сам я вовсе не безразличен к

вопросам веры и религиозные мысли часто приносят мне облегчение даже во время приступов.

Кстати, во время последнего из них у меня случилась неприятность – я испортил

литографию с «Положения во гроб» Делакруа: она вместе с другими упала на масло и покрытый

красками холст.

Это так меня огорчило, что я решил восполнить потерю и сделал с литографии довольно

прочувствованную копию на холсте размером в 5 или 6, которую пришлю тебе позднее.

Я все еще нахожусь под впечатлением недавно виденных мною в Монпелье «Даниила»,

«Одалисок», портрета Брийя и «Мулатки».

Они вдохновляют меня не меньше, чем чтение хорошего автора вроде Бичер-Стоу или

Диккенса. Но меня ежеминутно раздражает вид всех этих добрых женщин, верящих в Лурдскую

богоматерь и выдумывающих другие такие же басни, и тяготит сознание того, что я – узник

заведения, где культивируют болезненные религиозные заблуждения, вместо того чтобы лечить

от них. Вот почему я и говорю, что лучше бы мне было попасть если уж не на каторгу, то, по

крайней мере, на военную службу!

Я упрекаю себя за трусость: я должен был отстаивать свою мастерскую, даже если бы

это привело к драке с жандармами и соседями. Другой на моем месте схватился бы за

револьвер, и, конечно, если бы, я художник, убил нескольких болванов, меня бы оправдали. Так

мне и надлежало поступить, но я оказался трусом и пьяницей.

Я, конечно, болен, но вместе с тем я труслив. Я ужасно боюсь страданий, которыми

сопровождаются приступы, и подозреваю, что рвение, с каким я работаю, объясняется тем же,

чем поведение человека, который решил утопиться, но, найдя воду слишком холодной,

пытается выбраться на берег. Помнишь, я уже писал об этом.

Словом, насчет того, чтобы доживать свой век в богадельне, как, например, Браат,

которого я когда-то – к счастью, очень давно – навестил в таком учреждении,– нет, и еще

раз нет.

Вот если бы папаша Писсарро или, скажем, Виньон согласились взять меня к себе –

другое дело. Это ведь можно устроить – я тоже художник. Пусть уж лучше деньги, которых

стоит мое содержание, идут художникам, а не монашкам!..

Я закончил портрет надзирателя и повторил его для себя. Эта вещь – любопытный

контраст с моим автопортретом: взгляд у меня затуманенный и уклончивый, в надзирателе же