Ван Гог. Письма

есть что-то военное, глаза у него черные, маленькие и живые.

Я подарил ему портрет и напишу также его жену, если она согласится позировать. Она

– несчастная, поблекшая и смирная женщина, такая ничтожная и незаметная, что я испытываю

острое желание изобразить на полотне эту запыленную травинку.

Я несколько раз беседовал с ней, когда писал оливы, растущие позади их фермы, и она

уверяла меня, будто не верит в то, что я болен. Впрочем, ты и сам сказал бы то же самое, если

бы увидел меня сейчас за работой: мысли мои ясны, а рука так уверена, что я скопировал

«Положение во гроб» Делакруа, ничего не измеряя, хотя позы и жесты на этой картине, где на

передний план выступают руки, воспроизвести не так-то легко и просто…

Мне отлично известно, что к смелому человеку исцеление приходит, так сказать,

изнутри: оно достигается примирением со страданием и смертью, отказом от желаний и

самолюбия. Но мне это не подходит: я люблю живопись, люблю видеть людей, вещи, словом,

все, из чего складывается наша – пусть искусственная – жизнь. Согласись, что подлинная

жизнь – не в этом, и я, как мне кажется, не из числа тех, кто готов не столько жить, сколько

ежеминутно страдать.

Какая любопытная вещь мазок, прикосновение кисти к холсту!

Художник, работая на воздухе под ветром, солнцем и взглядами зевак, заполняет холст

кое-как, по мере сил, но вместе с тем схватывает в натуре то, что в ней есть подлинного и

существенного, а в этом-то и состоит главная трудность. Когда же потом, через некоторое

время, он возвращается к этюду и приводит мазки в соответствие с характером предметов, у

него получается нечто более гармоничное и приятное для глаза, нечто более умиротворенное и

улыбающееся.

Ах, я никогда не сумею передать то впечатление, которое на меня произвели некоторые

виденные мною здесь фигуры! Разумеется, я стою на пути, который ведет к чему-то новому, ибо

я – на юге, но нам, северянам, так трудно постичь его.

И я заранее предвижу, что, когда ко мне придет известный успех, я с сожалением

вспомню о прожитых здесь тоскливых и одиноких днях, когда я сквозь решетку моей одиночки

следил за жнецом в хлебах. Нет худа без добра!

Чтобы преуспеть и наслаждаться длительным благоденствием, надо обладать иным

темпераментом, нежели мой: я ведь никогда не сумею добиться того, к чему стремлюсь и чего

мог бы достичь.

На меня так часто находит затмение, что я могу претендовать лишь на третьестепенное,

нет, на четвертостепенное место. Когда я задумываюсь над значением и достоинствами

Делакруа, или скажем, Милле, я твержу себе: да, во мне кое-что есть, я тоже кое-что могу. Но я

должен опираться на этих художников и, лишь опираясь на них, могу создать то немногое, на

что я способен.

Итак, папашу Писсарро постигло разом два несчастья.*

Как только я прочел об этом, мне пришла мысль запросить его, нельзя ли мне

поселиться вместе с ним.

Если ты будешь платить ему ту же сумму, что сюда, он не останется в накладе: я ведь

нуждаюсь только в одном – в возможности работать.

Спроси его об этом прямо, а если он не согласится, я перееду к Виньону. Перебираться в

Понт-Авен мне страшновато – там слишком много народу, но то, что ты рассказываешь о

Гогене, живо меня интересует. Я все время твержу себе, что мы с Гогеном еще, вероятно,

поработаем вместе. Мне известно, что Гоген способен сделать кое-что получше того, что он уже

сделал, но поди-ка попробуй создать такому человеку соответствующие житейские условия! Я

все еще надеюсь написать его портрет.

Видел ли ты мой портрет, сделанный им? Он изобразил меня за писанием

подсолнечников. С тех пор лицо мое несколько посветлело, но тогда это был действительно я,

вымотанный до предела и наэлектризованный.

Знаешь, чтобы понять страну, надо пожить среди простых людей и в простых домах,

пошататься по кабачкам и т. д.

Что придает такую убедительность историческим и религиозным картинам Эжена

Делакруа – «Ладье Христа», «Положению во гроб», «Крестоносцам»? Да то, что перед тем как

писать, например Гефсиманский сад, Делакруа отправляется туда, где растут оливы; точно так

же он видел в натуре свирепый мистраль или вспененное море. Он, должно быть, рассуждал

так: «Люди, о которых повествует история,– венецианские дожи, крестоносцы, апостолы,

святые жены – принадлежали к тому же человеческому типу и вели тот же образ жизни, что их