Дэвид Бекхэм - Моя команда

Когда игра началась, у всех возникло такое чувство, словно мы находимся в той форме, в какой закончи ли выступать в предыдущем мае. Команда на самом деле действовала хорошо, и ее игра нисколько не расклеилась к моменту окончания первого тайма. Эрика Кантону заменили, так что он сидел, наблюдая за встречей со скамейки запасных. Хорди Кройфф попробовал крученым ударом из-за пределов штрафной площадки застать врасплох вратаря «Уимблдона» — Нейла Салливана. И, по словам многих понимающих людей, если бы этот удар попал в створ ворот, Хорди вполне мог бы забить. Спустя несколько минут после этого Брайан Макклэр, только что покинув нашу половину поля, выкатил мяч на ход передо мной. Их вратарь немного вышел из ворот, и я подумал: а почему бы и нет? Надо пробить. Так я и сделал, а потом, помнится, посмотрел вслед мячу, который, как казалось, поначалу летел в точку, расположенную где-то между воротами и угловым флажком. Однако вращение, приданное мячу в момент удара, начало возвращать по направлению к цели, и в этот момент в голове у меня промелькнула мысль. «У этого удара есть шанс».

Мяч висел в воздухе, как мне показалось, целую вечность, но после долгого парения спикировал на ворота, пролетев над Салливаном прямо в сетку. А в следующий момент на меня спикировал Брайан Макклэр стал нещадно душить. Он все время стоял там же, почти рядом со мной, и вместе со всеми, кто находился на поле и вокруг него, просто наблюдал за парением мяча чуть ли не через половину газона.

Потом в раздевалке после игры кто-то сказал мне, что, когда я пробил тот удар, старший тренер прямо запал: он что, думает, будто может теперь позволять себе все? Эрик Кантона подошел ко мне, пока я переодевался, и пожал мою руку:

— Какой гол! — только и сказал он.

Поверьте мне, это было чувство еще лучше того, чем когда я забил его. Со мной хотел поговорить кто-то из программы «Матч дня», но шеф сказал, что не хочет никаких моих бесед с кем бы то ни было, так что я уселся прямиком в наш автобус. Поскольку игра эта проходила в Лондоне, меня ждали мама, папа и Джоан.

У меня дома хранится фотография того гола — мяч, висящий на фоне ясного синего неба.

Я подошел к автобусу, и отец обнял меня: — Не могу поверить, что это ты только что смог проделать такое!

В тот же вечер я говорил по телефону с Элен, которая училась в колледже под Бристолем: — Так это ты забил сегодня гол? Здесь каждый встречный и поперечный только и говорит о нем, восхищаясь, какой потрясающий гол ты закрутил.

Весь уик-энд разные люди подходили ко мне на улице и говорили примерно то же самое. Тогда я еще не мог знать наперед, но на самом деле именно тот момент стал началом многого: всеобщего внимания, освещения в прессе, известности и даже славы — в общем, всего того, что случилось со мною с тех пор. Тем весенним днем в Лондоне моя ситуация навсегда изменилась — благодаря одному замаху новой бутсой, к тому же еще и чужой. Конечно, те острые ощущения и приятный трепет, которые я испытываю от игры в футбол, равно как и моя любовь к этому виду спорта — эти чувства всегда будут со мной. Но что касается почти всего прочего, то мало найдется таких вещей, которые остались бы с тех пор неизменными — к счастью или к несчастью, к радости или на беду. Когда моя нога коснулась того мяча, этот удар, помимо всего прочего, еще и распахнул дверь, ведущую в дальнейшую мою жизнь. В том матче открытия сезона этот мой удар в конечном счете завершился тем, что мяч, повисев в воздухе, нырнул вниз, в сетку ворот. А вот в жизни Дэвида Бекхэма есть такое ощущение, словно этот мяч все еще там, в высоте. И я продолжаю наблюдать, как он постепенно меняет свою траекторию, паря в идеально чистом и ясном послеполуденном небе, — наблюдать и ожидать, не теряя надежды увидеть, где же и когда он все-таки намерен приземлиться.

Моя жена извлекла меня из альбома футбольных афиш. А я выбрал ее из телика.

Принимая во внимание, что я вырос в Чингфорде, а Виктория жила в лондонском районе под названием Гофс-Оук — в пятнадцати минутах езды от меня, — может показаться, что мы странствовали очень долго, прежде чем нашли друг друга. Мы ходили по одним и тем же магазинам, ели в одних и тех же ресторанах, танцевали в одних и тех же клубах, но никогда не сталкивались лицом к лицу в течение целых двадцати с хвостиком лет, так или иначе проведенных нами на северо-востоке Лондона. И когда мы, наконец, встретились, то располагали всем необходимым, чтобы каждый из нас мог запасть на другого. Немедленно у обоих возникло такое чувство, что мы всегда готовились быть вместе. Возможно, все, что происходило с нами до этого момента, было лишь подготовкой к тому реальному событию, которое произошло. Итак на дворе ноябрь 1996 года. Я сижу вечером в спальне отеля в Тбилиси, за день до отборочной встречи с Грузией за выход в чемпионат мира. Гэри Невилл, мой сосед по номеру, лежит на другой кровати и той же комнате. Если не считать самих матчей, заграничные поездки — совершаются ли они с моим клубом или в составе сборной Англии — далеко не самая любимая мною сторона того, что связано с карьерой профессионального футболиста. Что ты при этом видишь? И что делаешь? Ешь, спишь и находишься в поезде или самолете; сидишь в номерах, каждый из которых с виду неотличим от предыдущего. Та гостиница в Грузии, единственная, которая там дотягивала до международных стандартов после развала Советского Союза, была возведена на большой площади, и на каждой ее стороне громоздились балконы, выходящие на обширное открытое пространство. Разумеется, были там еще и просторный вестибюль, бары и ресторан. Двери всех спален смотрели друг на друга, повсюду сверкали сталь и стекло. Больше всего это место казалось похожим на тюрьму. Выглядывая из окна, я мог видеть недостроенное шоссе с двумя раздельными проезжими частями и серую рябь реки, которая лениво текла параллельно этому шоссе куда-то вдаль. Это был отнюдь не тот вид, который заставляет тебя подумать, что неплохо было бы выйти на неспешную вечернюю прогулку.