Антон Кулаков - Нечего прощать[СИ]

Ирина выделила Марине табурет и запустила свой компьютер, стоявший на письменном столе, а сама села в кожаное компьютерное кресло:

— Я покажу тебе одну фотографию. Возможно она тебе что–то подскажет, или наоборот запутает. Но меня пока от этого сходства просто в дрожь бросает, как будто дьявол вернулся из преисподней чтобы снова разбивать сердца.

— Что за жуть ты говоришь? Ты не перечитала своих дурацких детективов на ночь?

— Нет, — абсолютно уверенно сказала Ирина, — я вполне в своем уме и ты поймешь сейчас почему.

Операционная система запустилась, Ирина открыла программу по просмотру фотографий, нашла нужную папку, выбрала просмотр:

— Вот, полюбуйся. Сама догадаешься кто на этой фотографии?

— Святые угодники, — лицо Марины вытянулось, — да как такое возможно!

Марина и Ирина посмотрели друг на друга:

— Теперь ты поняла, почему я паникую?

В общем, все кончилось хорошо.

Здравствуй, милый Сьелито!

Я свято верю, что ты узнал эти строки. Наверное, они из той категории песен, которые мне нравятся беспричинно. Несмотря на этот совершенно глупый оптимизм они заряжают какой–то очень странной и приятной энергией, позволяют двигаться дальше. Сегодня мне понравилась еще одна песня, я постараюсь ее выложить, сразу как будет доступен студийный вариант. Я сегодня опять целый день мучился. Я смотрю на твою фотографию, чувствую, что ты, мой милый, дорогой, любимый, думаешь. Вспомни мои слова — ты книга, в которой я каждый день открываю по главе, а сейчас все это как–то затянулось. Длинная глава слишком, страшная, неприятная. Настолько неприятная, что «смеющиеся глаза напротив», хочется поймать и выколоть, чтобы больше не улыбались и не дарили бесплодной веры и радости, потому что не существует ее в мире. Ты же понимаешь, что убил в моей душе веру в сказку, веру в лучшее, веру в счастье. Даже эта история получается какая–то мрачная, неоптимистичная. Хотя ты никогда и не любил оптимистичные истории. Как и я. Не знаю, когда я дойду до стадии окончательного озверения, превращусь в законченного подонка и пойду крушить все подряд на этом свете, а тут, согласись, много чего разрушать надо. Разве нет? А разве имеет право мир, в котором два влюбленных сердца не могут объединиться из–за заскоков и стереотипов ограниченных лиц? Да кем бы они не были? Хоть святыми из монастыря. Таких святых, не принимающих и не понимающих чужих чувств надо выносить из монастыря и топить в кислоте. Слышишь меня? Не много не мало? Кстати, ты в курсе что Наталья Борисовна сидит на каком–то жутко длительном больничном? Если ты спросишь — да, я желаю, чтобы она сдохла, эта лицемерная дрянь. И она сдохнет. Или потом, когда прочитает эти строки. Потому что за все что случилось я могу ненавидеть кого угодно, винить кого угодно, в том числе и себя, но только не тебя, мое Солнышко. Мой Сьелито.

Крепко обнимаю и целую

По прежнему и навсегда, твой А.

07.02.2010(вечер)

В кабинете дома Гордеевых царило многозначительное молчание. Анастасия сидела в своем любимом кресле и смотрела в открытое окно из которого виднелся бассейн, и сидящие там Андрей и Антон. Они продолжали идиллически общаться, совершенно не замечая что за ними ведется слежка со всех точек дома Гордеевых. Евгений ходил из стороны в сторону по кабинету:

— Настя, я тебя еще раз прошу сказать, — кто этот человек, которого ты сегодня представила

— Евген. Я не понимаю твоей нервотрепки, — я сказала тебе все. Ему что, паспорт показать, что его зовут Андрей Спицын, что он родился пятого декабря в Саратове.

— Настя, — смерил Евгений сестру взглядом, — ты наивно полагаешь, что я идиот? Этими бумажками сбивай с толку бабушек и мою жену. Ты не думаешь что мне лучше все знать?

— А тебе то с этого какая польза, я понять не могу? — подскочила Анастасия.

— Мне как минимум будет понятно, что за человек общается с моим сыном.

— Ты наивно полагаешь, что я могла предугадать, что они с Тохой так легко споются?

— То есть ты подтверждаешь, что в его появлении есть какой–то твой хитрый план.

Анастасия села в кресло и тяжело вздохнула: