Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

— Не думаю, — осторожно отвечаю я. — Но… если честно, наверняка не могу сказать.

Джон встает, начинает расхаживать по зимнему саду. Его каркас дребезжит под натиском ветра, словно задавшегося целью ворваться внутрь.

— Джон, — обращаюсь я к нему, — Рейчел не сообщила нам всей правды о себе. Где живет, чего добивается. Возможно, она поставила себе цель, ради которой была готова на все. Нам она сказала, что беременна, и живот у нее был… Так что если беременной она не была, значит, живот был накладной…

Я умолкаю. Все это он уже слышал от полицейских. Джон трет глаза, словно мои слова причиняют ему физическую боль. Я понижаю голос:

— По-видимому, у Рейчел были на то веские причины. Что-то важное заставило ее приехать в Гринвич. Думаю, ей что-то было нужно от кого-то из нас. Но что именно? Этого я понять не могу. — Я делаю паузу. — Мне кажется, если… если мы поймем, какую цель она преследовала, это поможет нам выяснить, что с ней произошло.

Джон смотрит на меня пустым взглядом.

— У вас есть какие-то мысли на этот счет? Может, она на что-то злилась? Или на кого-то? Возможно, из ее прошлого?

Джон долго молчит. Поворачивается ко мне спиной, устремив взгляд на квадратик своего газона. Через несколько минут я замечаю, что плечи у него начинают трястись, он сжимает-разжимает кулаки. Потом, не сказав ни слова, покидает комнату и поднимается на верхний этаж.

Какое-то время меня гложут опасения, что он вообще больше не спустится. Наконец он все-таки возвращается. Несет какую-то картонную коробку.

— Я все это сохранил, — объясняет он. — На тот случай, если полиция снова откроет дело. Если что-то всплывет. — Голос его дрожит. — Подумал, что когда-нибудь пригодится.

Он ставит коробку передо мной. Я снимаю с нее крышку. Она забита старыми газетными вырезками. Я беру несколько верхних и принимаюсь читать.

Ничего подобного они и предположить не могли. Даже в голову прийти не могло. В кошмарном сне не приснится.

После она уже к нему не прикасалась. Не отдавая себе отчета, они пошли домой. Быстрым шагом. Когда наконец вернулись в колледж, он выругался. «Черт! Проклятье! Нужно сообщить в полицию».

Она взглянула на него удивленно, как на чокнутого. «Не будь дураком. Никто не знает, что мы там были. Чем занимались».

«Что-о? Ты о чем вообще говоришь? — изумился он. — Ты не видела то, что видел я?»

«Мы не знаем, что там происходило, — осторожно произнесла она, избегая его взгляда. — Точно — не знаем. Может она сама… ее никто…»

«Знаем», — возразил он.

«Так ведь она была пьяна. Ну да, я видела, что для нее это не самое большое удовольствие, но…»

«Не самое большое удовольствие?»

«Мы не видели, что там происходило».

Голос ее хлестнул, как ветка в лесу.

«И что мы ответим, когда нас спросят, что мы там делали? Одни? Вдвоем?»

Он покачал головой. «Нет. Нет, постой. Мы должны пойти в полицию».

Но она ничего не сказала. Они оба ничего не сказали.

И это была их первая ошибка.

Я толкаю дверь, ведущую в подвал, включаю свет. Лампочка загорается не сразу. Сначала шипит, потом вспыхивает, озаряя помещение желтым сиянием. Трещина в бетоне теперь длиннее, словно молния, зигзагообразной стрелой устремляется к самой лестнице.

В подвале пахнет краской, клеем, сырой древесиной. И холодно, очень холодно, как будто я вышла на улицу. По обе стороны от лестницы неизолированные медные трубы, груды банок с краской. Кошачья клетка, в которой на днях я возила Монти к ветеринару, втиснута между рулоном наждачной бумаги и тюбиками с герметиком.

Положив руку на живот, я осторожно ступаю на верхнюю ступеньку. Обычно я в подвал не спускаюсь. Вдруг дерево прогнило? А я теперь ужасно тяжелая. Лестница подо мной может обвалиться в любой момент.

Лишь спустившись на три ступеньки, я вижу то, о чем говорил Вилмош. Темно-красное, почти черное пятно на одной из низких балок над лестницей. На уровне лба. Первая мысль — это, должно быть, краска. Или грязь. Но потом я присматриваюсь.

Вилмош, услышав, как я охнула, кидается за мной. Видит, что я вцепилась в шаткие перила.

— Позвольте я помогу. — Две крепкие руки подхватывают меня и осторожно, но уверенно вытягивают из подвала. Сердце заходится, живот крутит. Я чувствую, что теряю сознание.

Вилмош прижимает меня к своей груди. От него пахнет табаком, а свитер его удивительно мягкий.