Джонатан Келлерман - Патология

Снова вышел на песок, надел носки и туфли прямо на мокрые ноги.

Домой вернулся почти в десять вечера, и мама нервничала, потому что он опоздал к свежеприготовленному ужину. В супе альбондигас вволю было и фрикаделек, и приправ, а еще мама натушила большую кастрюлю черных бобов с соленой свининой. Мама хлопотала вокруг него, считала каждую отправленную в рот ложку, и он съел столько, сколько мог вместить желудок. Когда показалось, что живот вот-вот лопнет, Айзек утер подбородок, сказал, что все было невероятно вкусно, поцеловал ее в щеку и пошел к себе в комнату.

Исайя уже спал на верхней койке. Он лежал на спине и ритмично храпел. Левой рукой прикрывал глаза. За прошедший год Исайю, ученика кровельщика, перебрасывали с одной строительной площадки на другую. Получал он за свою работу чуть больше минимальной зарплаты и за это время успел пропахнуть смолой. Айзек вроде бы привык к этому, но сегодня ему показалось, что маленькая комната пахла, словно только что заасфальтированная улица.

Старший брат фыркнул, повернулся и снова занял исходное положение. Ему надо было вставать в пять утра, чтобы вовремя оказаться на месте, мимо которого проезжал прораб, подбирая строительных рабочих.

Айзек снял туфли и тихо поставил их на пол. Койка младшего брата, Джоэла, пустовала. Она была застелена еще с утра. Он работал служащим на Альварадо, а вечером учился в колледже. Джоэл являлся домой поздно, без всяких объяснений. Если бы так поступали его старшие братья, родители устроили бы страшный скандал. Но красавцу Джоэлу, с улыбкой Тома Круза, дозволялось все.

Исайя снова зашевелился. Что-то пробормотал во сне. Замолчал. Айзек осторожно разделся, повесил одежду на спинку стула и улегся на нижнюю кровать.

Верхняя койка заскрипела.

— Это ты, братишка?

— Я.

— Где ты был? Мама вся извелась.

— Работал. Исайя рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Айзек.

— Я чую все даже отсюда.

— О чем ты болтаешь?

— От тебя несет, как от грязного факера. Да, братишка. Именно так.

На следующий день он вернулся в библиотеку, приготовившись спокойно взглянуть в глаза Клары. «Мы ведь взрослые люди». Ее за столом не было.

— Заболела, — сказала Мэри Золтан.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Она позвонила утром, и, судя по голосу, ей было плохо.

— Простуда? — спросил Айзек.

— Нет, больше похоже на…

Мэри уставилась на него, и Айзек почувствовал, что его лицо загорелось.

Он долго стоял под душем, но если сонный Исайя почувствовал это…

— Ну да ладно, — сказала Мэри. — Может, я могу вам чем-то помочь?

— Нет, спасибо.

Она самодовольно улыбнулась.

Больна. Больше, чем простуда.

Женщина в отчаянии, и виноват в этом он.

И так на душе погано, а тут еще грядет 28 июня.

Пока шел к своему столу, из сознания сыпались ночные кошмары, словно жетоны из игрового автомата.

Клара, осознав, что была просто сексуально использована юным наглецом, оказалась на дне глубокой, мрачной депрессии.

Боролась с ней путем самолечения.

Произошла передозировка.

Топила свое горе в наркотиках и алкоголе.

Да, это годится: транквилизаторы в бокале с «шардоне». С тяжелой головой, шатаясь, она идет к своему автомобилю. Другой автомобиль несется ей навстречу. Сворачивать поздно.

Двое талантливых детей осиротели. Начинается полицейское расследование. Что привело немолодого библиотекаря к столь безответственному поступку? С кем ее видели в последний раз?

Мэри знала. Судя по тому, как она на него смотрела, Мэри знала.

Он остановился посреди лестничного марша. Что, если, увлекшись, они вели себя недостаточно тихо? Что, если студент-ботаник, какой-нибудь проклятый любитель природы, забрел в тихий темный уголок за древним, пожелтевшим антикварным текстом, посвященным плесени, ноготкам или чему-нибудь еще в этом роде?

Вот так огласка и губит карьеру. Прощай, медицинский колледж.

Прощай, диссертация. Вместе с Исайей он будет подниматься в половине шестого утра и ждать заказа на кровельные работы.

Стыд. Его родители… врачи Латтимор. Весь состав школы Бертона. Университет.

Член муниципального совета Гилберт Рейс.

Пока шел до угла, успел представить себе Рейса, созывающего пресс-конференцию, чтобы отречься от своего чудесного протеже.

Оглянулся. В ботаническом отделе никого. Как обычно. Ну, так и что? На протяжении всех этих минут — проклятых пятнадцати, или сколько их там было, минут — глаза его были закрыты.