Ян Валентин - Звезда Cтриндберга

– Заподозрил, что речь идет о чем-то еще. Уж во всяком случае, не об этой открытке. Дайвер наверняка знал больше, чем утверждал в разговорах со мной. Открытка… да я и наткнулся на нее чисто случайно, сам не знаю, зачем сунул в карман. Просто машинально. Почему она обязательно должна что-то значить? А черт его знает, может, Эрик Халл сам написал эту открытку. Может, у него был пунктик по части Первой мировой…

– Но Камилл Мальро – реальная личность! И сейчас он лежит здесь, под нами, в саркофаге номер 1913 на кладбище Сен Шарль де Потиз, недалеко от Ипра. И дата совпадает – погиб 22 апреля во время газовой атаки под Гравенстафелем…

Эва подошла к Дону:

– Дай взглянуть еще раз.

Он достал открытку. Вода проникла и во внутренний карман пиджака – края открытки размякли. Чернила, слава богу, не потекли. Он передал ей открытку, и она тут же начала бормотать:

– La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux… le 22 avril… l'homme vindicatif… l'immensité de son désir… les suprêmes adjeux. Тысяча девятьсот тринадцать.

Кончик носа покраснел от холода. Губы плотно сжаты. Иллюстрация к учебнику по физиономистике, подумал Дон, – напряженная работа мысли.

Эва перевернула открытку и вгляделась в фотографию кафедрального собора:

– Может быть, какая-то игра слов? Шифр? Тайный смысл?

– Тайный смысл заключается в том, что смысла просто нет – ни тайного, ни явного. Старая открытка. Человек в шахте решил послать ее другу, которого он когда-то любил, перед тем как воткнуть себе в переносицу шило, – сказал Дон.

Она даже не улыбнулась.

– La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux, – сказала Эва. – Губы моего любимого Камилла Мальро.

Она умоляюще смотрела на Дона, ожидая помощи. Он тяжко вздохнул и сдался:

– Давай попробуем… Вот они сидят в кафе на Гроте Маркт. Война уже началась, но надежда еще есть… Человек из шахты хранит старую открытку с видом собора. Этот собор что-то для них символизирует… может быть, здесь они в чем-то поклялись друг другу. И он просит Камилла Мальро поцеловать открытку, после чего кладет ее в карман. А вскоре, узнав о гибели друга, пишет эти строки – как память об их любви… Пойдет?

– Да… кто знает…

Версия Дона вряд ли удовлетворила Эву, зато ей удалось вывести его из транса. Она уселась на пол рядом с ним:

– А дальше?

– Он пишет эти строки… и ставит дату. 22 апреля – день газовой атаки под Гравенстафелем. 1913 – номер захоронения Монро. Дальше он пишет «последнее прости»… прощается с любимым.

– Была ли у них любовь в физическом смысле, мы не знаем, – резко сказала Эва. – Они могли быть просто близкими друзьями.

Дон с удивлением уставился на нее:

– А какое это имеет значение?

– Никакого… я только хотела… продолжай.

– Итак, у нас остаются только две фразы: l'homme vindicatifs и l'immensité de son désir – некто, одержимый местью и его ненасытная страсть.

– И?..

– Насчет неудовлетворенной страсти… все же, по-видимому, их связывала какая-то любовь, не знаю уж, физическая или химическая. Одержимый местью… кому он хочет мстить? Может быть, немцам? Бред какой-то… по-моему, все это meshugas, полная бессмыслица. Несколько стихотворных строк… наверное, оба любили Бодлера, вот и все.

– Бодлера?

Дон кивнул:

– Это и в самом деле Бодлер, девица в архиве была права. Кто бы мог подумать? Я пробил эти строки на компе в военном музее.

– И?..

– Не знаю… все три фразы из одного и того же стиха в сборнике «Les fleurs du mal», «Цветы зла». Бодлера обвинили и осудили, а большие куски из сборника были запрещены во Франции вплоть до пятидесятых годов. Считалось, что извращенные фантазии Бодлера оскорбляют общественную нравственность.

– Времена меняются, – сказала Эва.

Дон прикрыл глаза и попытался вызвать в памяти картинку на дисплее.

– У меня было совсем мало времени, – сказал он. – Но что-то их все же связывает – Бодлера и человека в шахте.

– Что?

– Насколько мне удалось прочитать, Бодлер, как и человек в шахте, испытывал какой-то извращенный восторг перед адом… Тот писал на стенах «Niflheimr» и «Náströndu», Берег мертвых… Бодлер в обращении к читателю прославляет дьявола.

Память Дона обладала удивительным свойством – он видел перед собой строки Бодлера, словно они были не на экране компьютера, а у него в голове. Заголовок «Au lecteur», к читателю. Он попытался воспроизвести их на своем скверном французском: