Джонатан Келлерман - Доктор Смерть

— Что ж, нам известно, куда попала одна из них, — заметил я. — Бородатый бродяга может быть тем самым, кого спугнула миссис Кронфельд. Или Донни Салсидо Мейтом.

— Мне это уже приходило в голову, — подтвердил Майло.

— Есть данные, где в то время находился Донни?

— Нет, но только не в тюрьме. Его заграбастали лишь через четыре месяца.

— Его мать говорила, он к тому времени жил на улице, — сказал я.

— Возможно, он подался на восток, перебрался в Колорадо, нашел пустующий дом и занялся живописью. Странно, мать не упомянула об этом таланте. С другой стороны, она вообще почти не говорила о сыне.

— Я связывался с мотелем, где она остановилась. Миссис Мейт уехала еще вчера. Значит, ты считаешь, что Донни сначала нарисовал, как его папашу потрошат, а затем решил воплотить это в жизнь?

— Вполне возможно, картины были еще одной попыткой установить связь с отцом. Быть может, Донни пытался показать свои работы Мейту, но тот его снова отшил.

— Зачем подбрасывать картину в галерею?

— Он художник, и ищет признания. Подумай, какое полотно он выбрал. Все остальные были просто портретами Мейта. На «Уроке анатомии» Мейт оказался на операционном столе.

— Смотрите, что я сделал с папочкой. Позерство.

— Как и записка. Как и сломанный стетоскоп.

— С другой стороны, — возразил Майло, — возможно, этот Толеранс — просто нуждающийся художник, и это был чисто рекламный трюк — воспользовавшись смертью Мейта, он попытался вдохнуть жизнь в умершую карьеру. В этом случае он своего добился — ему посвящены первые полосы газет, а у меня появилась дополнительная головная боль. Если этот тип завтра появится в телевизоре в компании агента и специалиста по рекламе, весь сценарий про психопатов можно рвать в клочья.

— Возможно, ты прав, — согласился я. — Мы все же в Лос-Анджелесе. Но если Толеранс не покажется на поверхности, это тоже кое о чем скажет.

Три секунды тишины.

— А пока картина отдыхает у нас, в помещении для хранения улик. Не хочешь на нее взглянуть?

Конечно, хочу. Репрезентативность — как раз мой удел.

— Очень недурно, но это не Рембрандт, — сказал я.

Майло провел пальцем по холсту. Мы с ним были в отделе по расследованию убийств и грабежей, на втором этаже административного здания в западной части Лос-Анджелеса. Несколько детективов, склонившихся над письменными столами, время от времени украдкой бросали на нас взгляды. Майло поставил картину на свой стол.

Шедевр Зеро Толеранса был выполнен в коричневых и черных тонах. Единственным светлым пятном розовела рука человека, лежащего на операционном столе, низведенная до сухожилий и связок.

Труп имел лицо Элдона Мейта. Даже посредственное дарование Толеранса не оставляло в этом никаких сомнений. Вокруг стола стояли семь мужчин в пышных одеждах, с жабо и козлиными бородками, взирающие на труп с академическим спокойствием. Прозектор — второй Мейт — в черном костюме с белым кружевным воротником, в высокой черной шляпе, со скучающим видом тыкал скальпелем рассеченную руку.

В оригинале гений художника позволил оторваться от жестокости сцены. В мазне Толеранса она вернулась назад. Сердитые буйные мазки, краски, наложенные очень толстым слоем и возвышающиеся над холстом остроконечными пиками.

Картина была небольшая — двадцать четыре на восемнадцать дюймов. Я ожидал увидеть что-нибудь более впечатляющее.

Умаление Мейта?

Подняв ворох листков с сообщениями, Майло дождем полил ими свой стол.

— Каглер, владелец галереи, теребит меня целый день.

Внезапно реализм стал ему нравиться.

— Вероятно, он получил предложение, — сказал я. — От кого-нибудь из тех, кто готов платить большие бабки за платье, перепачканное кровью.

Звонили телефоны, стучали клавиши компьютеров, кто-то смеялся. В помещении пахло подгорелым кофе и потом тренажерного зала.

— Еще меня приглашают принять участие в дешевых телешоу. А рано утром позвонил большой начальник и напомнил, что я должен держать язык за зубами.

— Толеранс добился популярности, — заметил я. — Интересно, надолго ли ему этого хватит.

— Ты хочешь сказать, не захочет ли он настоящего реализма?

Я пожал плечами.

— Что ж, — сказал Майло, — до сих пор он не допустил никаких оплошностей. — Он постучал по картине. — Ни одного отпечатка. Возможно, ты прав, и мы действительно имеем дело с умной головой, просчитывающей все наперед. — Майло развернул холст ко мне. — Взгляни на это. Никаких новых мыслей?