Джонатан Келлерман - Доктор Смерть

Жизнь разума. Элдон Мейт превратил свое жилище в библиотеку.

Даже на кухонных столах громоздились высокие стопки книг. В холодильнике бутылки с минеральной водой, выгнувшийся дугой ломтик заплесневелого сыра, несколько подгнивших овощей.

Я прохаживался между шкафами, читая названия книг, а мне на плечи тем временем садилась пыль. Химия, физика, математика, биология, токсикология. Два шкафа полностью посвящены судебной медицине, целая стена — юриспруденции. Гражданский кодекс, судебная система, уголовные кодексы, кажется, всех до одного штатов.

В основном обтрепанные книги в мягких обложках и зачитанные тома с оборванными переплетами и замусоленными страницами. Такие сокровища можно найти в любом букинистическом магазине.

Ни одной художественной книги.

Я перешел в крохотную комнату, где Мейт спал. Десять на десять футов, низкий потолок, лампочка без абажура, прикрученная к белой плитке. Голые серые стены, освещенные желтоватым светом клонящегося к закату солнца, пробивающимся через занавески цвета старого пергамента. Дешевые койка и тумбочка занимали почти все пространство комнаты. С трудом нашлось место для грубого трехстворчатого шкафа. На тумбочке телевизор «Зенит» с десятидюймовым экраном — словно Мейту пришлось расплачиваться за излишества миссис Кронфельд.

Из спальни дверь вела в ванную, и я прошел туда, потому что нередко именно ванная может рассказать о человеке больше, чем любое другое помещение. В данном случае это было не так. Бритва, крем для бритья, лосьон после бритья, таблетки от желудка и аспирин в аптечке. Янтарное кольцо вокруг раковины. Кусок зеленого мыла, размокшего снизу, застывший, подобно дохлой лягушке, в коричневой пластмассовой мыльнице.

От крохотного набитого битком шкафчика несло резким запахом камфарного масла. Дюжина застиранных белых рубашек, полдюжины серых саржевых брюк, все с дешевым ярлыком компании «Сирс». Строгий черный костюм; широкие лацканы свидетельствуют о его древнем происхождении. Три пары черных полуботинок; две бежевых ветровки, тоже от «Сирса»; на вешалке два узких черных галстука — чистый полиэстр, сделано в Корее.

— Как у Мейта было с деньгами? — спросил я. — Не похоже, чтобы он много тратил на одежду.

— Все свои деньги он тратил на еду, бензин, ремонт машины, книги, оплату телефонных счетов и квартиру. Я еще не успел ознакомиться с его налоговой декларацией, но там лежали какие-то банковские книжки. — Майло махнул на тумбочку. — Судя по всему, основную часть доходов Мейта составляла пенсия, выплачиваемая системой государственного здравоохранения. Две с половиной штуки в месяц, переводившиеся непосредственно на лицевой счет. Кроме того, время от времени нерегулярные поступления наличными, от двухсот до тысячи долларов. Это, насколько я понимаю, были добровольные пожертвования. Набиралось еще до пятнадцати тысяч в год.

— От кого были эти пожертвования?

— Мое предположение — от удовлетворенных путешественников, точнее, от их наследников. Все родственники, с которыми мы успели связаться, утверждают, что не заплатили Мейту ни гроша. Однако, естественно, они не признаются в том, что наняли кого-то убить бабулю, правда? Итого, в общем и целом, Мейт получал около пятидесяти штук в год, так что нищим его никак нельзя было назвать. Еще у него были три банковских сертификата на сто тысяч каждый. Процент смехотворный; похоже, Мейту было на это наплевать. По моим подсчетам, эти триста тысяч — остаток от доходов за десять лет минус налоги и расходы на жизнь. Похоже, Мейт откладывал все, что заработал, с тех пор как открыл свое агентство смерти — все до последнего гроша.

— Триста тысяч долларов, — задумчиво произнес я. — Практикующий врач за десять лет может отложить гораздо больше. Значит, он занялся устроительством путешествий не ради денег. Или наградой была известность, или же Мейт действовал из идеалистических побуждений. Впрочем, возможно, и то и другое вместе.

— То же самое можно сказать про доктора Менгеле. Изувер, ставивший опыты над живыми людьми в концлагерях фашистской Германии. — Приподняв тощий матрац, Майло заглянул под него. — Не думай, что я так еще не делал.

Должно быть, у него вступило в поясницу, потому что он шумно вздохнул, медленно распрямляясь.

— Ну? — спросил Майло.

Внезапно комната стала производить на меня гнетущее впечатление. В ней царил аромат книг, а также более терпкий запах — запах мужчины. Вместе с запахом нафталина все это создавало печальный усыпляющий аромат старости, говорящий о том, что здесь никогда ничто не переменится. То же самое чувство затхлости и застоя я ощутил на Малхолланд-драйв. Впрочем, возможно, у меня просто разыгралось воображение.