Джонатан Келлерман - Доктор Смерть

Какая-нибудь добрая душа прекращала страдания обреченного ребенка, избавляя родителей от наблюдения мучительной агонии, вида затянувшегося процесса умирания.

Доктор Элдон Г. Мейт утверждал, что им движут те же самые побуждения.

Но почему я не верил доктору Смерть, злорадствующему по поводу очередного «пациента» его «Гуманитрона»?

Потому что считал, что врачами и медсестрами в онкологических центрах действительно движет сострадание, но не мог разобраться в истинных мотивах Мейта?

Потому что Мейт, в отличие от остальных, стремился к популярности? Не лицемерю ли я, разрешая исполнять роль божественного провидения тем, с кем здороваюсь каждый день, при этом возмущаясь откровенным подходом к смерти, который проповедовал доктор Мейт? И что с того, что визгливый человечек со своей убогой самодельной машиной смерти полностью лишен внешнего шарма? Играет ли роль психология агента «бюро путешествий», если конечная точка следования одна и та же?

Мой отец умер тихо. Его свели в могилу: цирроз печени, почечная недостаточность и общее разрушение организма, вызванное нездоровым образом жизни. Мышцы атрофировались, кожа обвисла. Он быстро превратился в пожелтевшего сморщенного гнома, которого я узнавал с трудом.

Концентрация ядовитых веществ в организме росла, и вдруг в течение нескольких недель Гарри Делавэр погрузился в апатию, перешедшую в летаргию и, наконец, в кому. Но если бы отец кричал от невыносимой боли, остались бы у меня какие-либо возражения против «Гуманитрона»?

И как быть с такими людьми, как Джоанна Досс, страдающих от болезни, природу которой никак не удается определить?

Если принять то, что каждый человек вправе сам распоряжаться своей смертью, будет ли в таком случае иметь значение, имеется ли на этом какой-нибудь медицинский ярлык? В конце концов, о чьей жизни идет речь?

Религия дает на эти вопросы четкие ответы, но если удалить из уравнения Господа Бога, все становится очень запутанным. По-моему, для Бога эта причина ничуть не хуже любой другой. Я жалел о том, что меня обошли стороной при раздаче веры и послушания. Что будет, если в один прекрасный день я обнаружу, что меня самого пожирает раковая опухоль или разбил паралич?

Я сидел перед компьютером, положив руку на клавиши. Мысли мои помимо воли вернулись к последним дням моего отца. Странно — я очень редко вспоминал о нем.

Я представил его до болезни. Крупная лысая голова, морщинистая бычья шея, ладони с кожей, похожей на наждак — огрубевшей от долгих лет работы на токарном станке. Дыхание, пахнущее табаком и перегаром. Он мог подтянуться на перекладине, держась одной рукой, а от его дружеского похлопывания по плечу оставались синяки. Отцу было уже за пятьдесят, когда я наконец начал оказывать ему достойное сопротивление в выяснении того, у кого рука сильнее: по его настоянию это превратилось в своеобразный ритуал, которым он приветствовал меня во время все более редких приездов в Миссури.

Я поймал себя на том, что подался вперед. Готовясь к схватке, как было столько раз, когда наши руки, моя и отцова, липкие от пота, прижимались друг к другу. Мы багровели от напряжения, мышцы судорожно дрожали, локти скользили по застланному клеенкой столу. Мать, не в силах вынести это зрелище, уходила из кухни.

Когда отцу стукнуло пятьдесят пять, наступил перелом: я стал побеждать почти всегда; и лишь изредка поединок заканчивался вничью.

Сначала отец смеялся: «Алекса-андр, в молодости я лазил по вертикальным стенам!»

Потом он стал закуривать и, хмуро буркнув что-то себе под нос, уходить к себе в комнату. Частота моих приездов домой сократилась до одного в год. Десять дней, которые я провел, молча сжимая руку матери, когда отец умирал, стали моим самым долгим пребыванием дома с тех пор, как я поступил в колледж.

Отбросив воспоминания, я постарался сосредоточиться и нажал клавишу ввода. Компьютер, безукоризненный молчаливый друг, тотчас же откликнулся, выдав новую картинку.

Страничка группы борьбы за права инвалидов, именующей себя «Продолжаем жить». Основополагающее заявление: человеческая жизнь является уникальной ценностью, и никто не имеет права оценивать то, как живет другой человек. Далее параграф, посвященный Мейту, — для этой группы он был олицетворением Гитлера. Фотография «продолжающих жить», пикетирующих мотель, в котором Мейт оставил одного из путешественников. Мужчины и женщины в инвалидных колясках с плакатами. Ответ Мейта: «Пусть эта горстка скулящих разберется в собственных эгоистичных побуждениях».