Зах глядел на него, ухмыляясь Согнулся, выставляя вперед револьвер.
— А как же иначе? — дразнил он. Оливер вновь содрогнулся, услышав знакомый голос, привычный смешок «хе-хе-хе!» — Почему ты вымыл чашку, а? Ты же догадался, что все это проделал я со своими любимыми химикалиями. Верно? Ну конечно же! Сдавайся, Олли. Скажи, что ты знал. Я же не просил тебя мыть чашку. Право, я и не подумал про это, у нее ведь было больное сердце, никто бы и так ничего не заподозрил, никто бы не стал искать. Ты сам решил прикрыть меня на всякий случай, старина. — Зах расплылся в улыбке. — Неужели ты не различаешь Узор, Олли? Теперь ты снова прикроешь меня, брат.
Оливер открыл глаза.
Девушка в маске поднималась по лестнице. Она не могла идти быстро, ноги одеревенели. Медленно, неуклюже она волокла их по высоким ступенькам, придерживаясь за перила, нащупывая свой путь.
— Пожалуйста, — бессмысленно повторяла она, — пожалуйста.
Миновала витражи, утопленные в нишах стен. Призрачные лики. С каждым шагом она все отчетливее различала бормочущие голоса, но теперь она слышала и еще один звук: приглушенный вой. Он становился все громче и громче. По измученному позвоночнику пробежал холодок. Это сирены, это полиция, снова за ней.
Девушка с трудом втащилась на площадку; одна рука цепляется за перила, в другой револьвер. «Пожалуйста, Оливер, пожалуйста».
Над головой она различала второй этаж библиотеки. Длинная вытянутая комната, книжные полки по обеим сторонам коридора. Теперь, завершив подъем, она постаралась дышать тихо, закусила губу. Она уже видела две мужские фигуры, одну подле другой, посреди комнаты.
— Вот видишь, надо внимательней всматриваться, — говорил один, — тогда ты поймешь Смысл.
Голос! Она знала этот голос! Тот самый, что она слышала, когда ползла по коридору. Настойчивый, бормочущий голос: «В восемь часов!»
Девушка в маске протянула руку в сторону, коснулась стены. Пальцы ползком двинулись по ледяным камням, добрались до металлической платы. Выключатели. Один, другой, третий.
Она отчетливо слышала, как завывают на улице сирены. Пронзительный голос сирен разрывает ритм отдаленной музыки.
Она щелкнула выключателями, всеми тремя одновременно.
Оливер смотрел на брата. Дыхание вырывалось из его уст с дрожью, с присвистом. Черные глаза Заха страдальчески взывали из темноты. Оливер ласкал взглядом нежные, словно детские, черты.
Мы ведь не перевернемся, а, Олли?
Оливер приоткрыл рот, желая сказать что-то или вскрикнуть, нет, наверное, все же сказать, но что? «Ты помнишь? Как папа вечно ворчал за столом? Как я поймал тот мячик? Как у мамочки подгорела морковь и она плакала?» Он хотел напомнить Заху о том, что они пережили вместе, о том, что известно лишь ему и брату.
Но в этот момент лицо Заха, выступив из темноты, стало приближаться к нему. Жалкая усмешка, лихорадочно блестящие глаза. Мушка револьвера. Слова застревали в глотке. Оливер слишком устал, не хочется разговаривать. Даже такое усилие не по плечу. Любое слово тут же прорастает смыслом. Все, что он скажет, разрушит его самого, разрушит…
Конечно, он знал. Там, глубоко внутри. Он знал — всегда. И теперь любое слово, которое приходило ему на ум, звучало, точно признание в соучастии.
Зах сделал последний шаг — они столкнулись лицом к лицу в центре продолговатой комнаты. Слабые звуки музыки проникали в их слух. Толстые книжные тома торжественно покоились на полках, выстроенных вдоль стен. Лица из ниш, лица на витражах — все они следили за ними. Оливер глядел на брата и не думал уже о том, что свершится. Он смотрел на брата: вылитая мать. Зах был так похож на мать, что скорбь стала непосильной для Олли и он перестал заботиться о себе. Маленькая, тревожная, точно птичка, всегда нервничавшая, как и бабушка. Порывистые движения, бегающий взгляд, пальцы переплетаются, теребят друг друга. Ласковые прохладные ладони успокаивались лишь тогда, когда гладили кого-нибудь. Только волнуясь за мальчонку — приболел, свалился с велосипеда, еще что-нибудь, — она ненадолго обретала покой.
Оливер знал: Зах убил ее. Где-то глубоко в подсознании он с самого начала догадывался об этом, знал, сам не зная, что он знает. Он скрывал это от себя, но он знал, знал ежедневно, ежечасно, знал во сне, каждую минуту — всегда.
«Почему?» — вот что он хотел спросить. Губы нащупывали слова, но слова не рождались. Слишком устал и уже все равно. Однако Олли попытался еще раз. Глядя сверху вниз на Заха, на его лицо — точная копия мамы. Хрипло, еле слышно выдавил свой вопрос:
Читать дальше