Шарлотта Линк - Эхо вины

Мы прожили с ним двенадцать лет. Двенадцать лет, которым трудно найти оправдание. Мы постоянно возвращались к вопросу о доме престарелых, и постоянно этому что-то мешало. То – подождем до Рождества. То – дотянем до его следующего дня рождения. То – дай ему провести последнее лето в своем доме! То – не отправлять же его в интернат осенью, когда все так уныло и серо. Ты понимаешь, Вирджиния? Двенадцать лет мы прожили с надеждой, что вот сейчас, сейчас он переедет в дом престарелых, и, наверное, не замечали, что с каждым годом эта цель все больше отдалялась от нас.

Я метался по маленькому городку, как тигр по железной клетке. Десять шагов налево, десять направо – и все, больше идти некуда! Я знал, что все соседи считают меня бездельником и нахлебником, а Ливию – чуть ли не святой. Стоило мне только присесть в единственном кафе на главной площади городка, чтобы наконец-то поработать над своими записями, как на меня начинали пялиться толстомясые домашние хозяйки, которые ходили мимо за хлебом, подвязав свои наплоенные локоны старушечьими косынками. Если я хотел побыть вечером в одиночестве и поужинать в кафе, то там обязательно начинали свои заседания какие-нибудь дурацкие кружки по интересам или материнские клубы. Я то и дело получал втыки от совершенно чужих людей зато, что не подмел начисто полоску асфальта перед нашей калиткой или не подстриг какой-нибудь паскудный куст, ветки которого – о ужас! – перекинулись на территорию соседей.

Меня упрекали за то, что я не ходил на регулярные общественные посиделки за чаем, уклонялся от жарки сосисок на филе во время уличных шествий, отказывался руководить соревнованиями по бегу в мешках, которые устраивали по выходным школьники… Я никому не делал ничего плохого, я был индивидуалист, и как раз это считалось самым тяжким из преступлений. Иной раз мне вообще не хотелось выходить из этого уродливого дома, который принадлежал отцу Ливии. Но тогда я вынужден был постоянно наталкиваться на мерзкую рожу старика, а это было еще более невыносимо. Не было такого места, где мне было хорошо, где я ощущал бы мир и покой.

Не было у меня и места, где я мог бы вплотную заняться творчеством.

Конечно же, я подумывал о том, не свалить ли мне оттуда насовсем. Просто так взять и уйти. Или поставить Ливии ультиматум. Дать ей срок, до которого я еще потерплю, но чтобы потом жизнь кардинально переменилась. Однако я так и не решился выдвигать ей требования. Ведь я и так прекрасно знал, чем все кончится: Ливия ничего не решает. Она не сдвинется с места ни на сантиметр. Она останется с отцом, поскольку не сможет заглушить свое чувство долга. А я буду сидеть где-нибудь в одиночестве и мучиться, представляя себе, как папаша терроризирует и изводит ее, как она выбивается из последних сил, старается угодить ему, но тот все равно вечно недоволен. Также я знал, что есть хозяйственные дела, с которыми она просто не справится.

Любил ли я ее еще по прошествии двух-трех лет после свадьбы? Обстоятельства складывались не в пользу укрепления наших чувств. Я испытывал отчаяние, разочарование, часто бесился, мне казалось, что я попал в волчью яму, из которой никогда в жизни не выберусь. Я изо всех сил пытался заработать собственную копейку. Да, я жил и на деньги тестя, но это по большому счету казалось мне справедливым, поскольку я следил за домом и садом, а также всегда был к услугам как санитар, когда старикашку приходилось таскать к врачу или на прогулку. Но это было, конечно, совсем не то же самое, что работать и получать регулярную зарплату. Кроме того, папашка вечно попрекал меня куском хлеба.

Постепенна я стал считать Ливию виноватой в том, что мы живем в такой заднице. В общем-то я понимал, что и она оказалась в такой ситуации не совсем по доброй воле, что к этому ее вынудили жизненные обстоятельства. Однако мне все больше и больше казалось, что я бы не застрял в подобном болоте, если бы не встретил ее. «Зачем я вообще связался с ней? – постоянно спрашивал я у себя. – Как много в жизни вышло бы по-другому!»

Я все меньше и меньше уважал ее. Кто она такая? Серенькое существо, с раннего утра снующее туда-сюда то с горшком, то с тряпкой, лишь бы угодить своему паршивому папику. Худенькое, бледное, невыразительное создание… Ее покорность судьбе приводила меня в настоящее бешенство. Она даже не пыталась хоть раз вправить мозги своему старикану, поставить его на место! Ведь она могла, могла в ответ на его брюзжания прикрикнуть на него и дать ему понять, что с ним будет, если она просто повернется и уйдет!