Урс Маннхарт - Рысь

Фриц Рустерхольц подошел ближе, неловко, поскользнувшись два-три раза.

— А мне что молчать надо было?! — заорал он, когда до Хуггенбергера оставалось метров пятнадцать. — Убирай свою пушку!

— Что это у тебя там за штуковина? — спросил Хуггенбергер, не отводя ствола.

Рустерхольц остановился. Он совсем забыл, что по-прежнему держал в правой руке уже не нужную антенну.

— Да убери ты свое ружье! — отчаянно закричал он.

— Мне нравится, что ты нервничаешь, — нагло рассмеялся Хуггенбергер. — Здешняя рысь принадлежит мне. Я снова приду сюда завтра ночью. И советую тебе тут не появляться. Мой палец на курке может случайно дернуться.

Хуггенбергер повел ружьем.

— А послезавтра можешь здесь хоть на голове стоять. Рысь я уже прикончу. Она будет валяться у твоих дверей. Со счетом в зубах.

Хуггенбергер развернулся и, оставив Рустерхольца за спиной, пыша гневом и злобой, начал спускаться вниз. Он знал, что теперь уже нет смысла ждать и потом снова подниматься к скалам. Рысь спугнули, а ночь такая темная, что хоть глаз выколи.

Он знал, что и Рустерхольц скоро спустится. Антенна, которую тот словно украл у рыселюбов, не давала Хуггенбергеру покоя. Неужели он недооценил зеландца, и этому недотепе было под силу выследить рысь? Так или иначе, они наступали друг другу на пятки.

На развилке, от которой снова начиналась горная тропа, Хуггенбергер остановился, чтобы привести в порядок спутанные мысли. Ему вдруг стало страшно, что Рустерхольц опередит его. Сам он знал только дневное местонахождение рыси. А Рустерхольц, если антенна — или что он там держал в руке — работала, мог пойти на рысь и ночью. Если у него хватит ума. Хуггенбергер не знал, что и думать. Ясно было только то, что нет никакого смысла снова карабкаться наверх. В мрачном настроении Хуггенбергер приступил к спуску.

Альбрехт Феннлер шел неторопливо. Спешить ему не позволял засевший в боку ревматизм. Однако он не сильно сковывал движения. Вдыхая воздух сквозь доходившие до нижней губы усы, Феннлер всматривался в просветы между еловыми ветками. Скал Хольцерсфлуэ видно не было, слишком уж сгустилась темнота. Внизу светились крошечные желтые огоньки — уличные фонари Лауэнена.

Феннлер решил воспользоваться представившимся шансом. Жена так подробно рассказывала о приглянувшихся ей кинооператорах и защитниках рысей, так ворковала о миленьких рысятах. Альбрехт с интересом ее выслушал. Судя по ее интонациям, она снова пыталась наладить в доме мирную атмосферу, после того как он выгнал Марка. «Ступай себе с Богом. Альбрехт Феннлер, род. 12 августа 1945 года» было написано на двери спальни, рядом со стулом, на котором Дора обычно провожала остаток дня. Альбрехт уже давно ночевал в гостиной. Безбожником Феннлер себя не считал, но такая жена и такой сын его больше не устраивали. Оставалась надежда на дочь, но та жила в Лозанне и дома появлялась нечасто. Хотя все-таки утешение. От дочери Феннлер многого не ждал, тем более что Марк не оправдал даже самых скромных ожиданий.

После жалкого фокуса Марка на заседании призывной комиссии, Альбрехт Феннлер больше не мог разговаривать с женой ни о чем, кроме самого насущного. Однако, услышав ее слова, он сделал над собой усилие и постарался вести себя несколько дружелюбней, не прерывал ее, задавал вопросы — не только о том, куда пошли защитники рысей, но и общего свойства, даже поинтересовался ее работой. Феннлер спрашивал так, чтобы Дору приятно удивило его внимание и в то же время не закралось бы ни малейшего подозрения. После того как он услышал все, что ему хотелось знать, Дора, казалось, собиралась заговорить о сыне, но тут дверь в кухню распахнулась, и ее планы были нарушены просьбой гостей, только что переночевавших на соломе. Альбрехт обрадовался. Ему теперь нравилось, когда кто-нибудь останавливался на сеновале. Присутствие гостей стало удобным предлогом для того, чтобы спокойно ретироваться, пока Дора обсуждала с ними варианты позднего ужина — такие обсуждения часто возникали, если приезжие не были молодой влюбленной парой, жадной до любовных утех. Сегодня был не тот случай: Доре пришлось изложить гостям рецепт нежного йогурта с зеленью, благодаря чему Альбрехт спокойно приготовил прибор ночного видения, дробовик и, не прощаясь, ушел из дому.

Феннлеру было непросто следовать описаниям Доры, но у него был прибор ночного видения, который он получил в последние дни службы, уже в ранге капрала. Уверенно и не торопясь поднимался он метр за метром.