Урс Маннхарт - Рысь

— Времени нет, — отрезал Штальдер, отвернувшись к ноутбуку. — Кроме того, я и машину только что в сервис отвез.

Геллерт извинился и зашагал обратно в гостиную.

Подойдя к стене с картами, он принялся искать пастбище фон Кенеля. Некоторое время было тихо, потом Штальдер вышел из своей комнаты и встал рядом.

— Тебе нужны новые булавки, — сказал он, окинув карту беглым взглядом. — Белые, для мертвых овец.

— Там и рысей-то поблизости нет, — еле слышно пробормотал Геллерт, упершись указательным пальцем в пространство между Альбристхорном и перевалом Ханенмос, где располагалось пастбище фон Кенеля.

Он измерил расстояние от кончика пальца до булавок, обозначавших живых рысей.

— А как насчет Тито? — осведомился Штальдер, постучав по булавке вверху Кандертальской долины, которая находилась на расстоянии двухдневного перехода от Ханенмоса.

— Тито, надеюсь, больше к овцам не сунется, — отозвался Геллерт. — Так мне самому поехать со Шпиттелером?

— Да ладно, я съезжу, — согласился Штальдер. — Только Шпиттелеру придется меня отвезти. Вайсенбах у него все равно по пути, если он поедет из Пфаффенрида, а не будет коротать ночь в ленкской пивной.

На следующий день, пока Беньямин Геллерт встречался в Шпице с Надей Орелли, чтобы обсудить концепцию и материальное обеспечение передвижной выставки «Про Натуры» о рысях, волках и медведях, пока Улиано Скафиди гулял по Базелю, а Юлиус Лен — по Берну, Ник Штальдер стоял с рюкзаком, ручной антенной и приемником у дверей станции, жевал круассан с ореховой начинкой и уверенными движениями сметал с ветровки крошки слоеного теста. Ханс Цуллигер вышел из-за угла дома, радостно поздоровался и остановился.

— Посылочка до востребования, — усмехнулся он.

— Ага, — вяло отреагировал Штальдер. — Моя машина в сервисе. В понедельник еду в Копенгаген, так что приходится ждать, пока меня заберет Шпиттелер.

— Поедешь со Шпиттелером? — Цуллигер сильно удивился. — Пока он приедет, ты еще не один круассан успеешь умять.

Подойдя чуть поближе, Цуллигер вытер правую руку о штаны, чтобы почесать ею щеку.

— Шпиттелер просто так приезжать не станет. Неужто рысь первых овец задрала?

Подтвердив предположение Цуллигера, Штальдер всем видом дал понять, что отнюдь не радуется предстоящей поездке вместе с егерем к разгневанному фон Кенелю.

Последний день перед отъездом в Копенгаген Штальдеру хотелось провести исключительно за подготовкой к конгрессу — теперь об этом можно было забыть. Но он хотел, чтобы за Шпиттелером хорошенько присматривали, когда тот вместе с фон Кенелем начнет заполнять бланк об ущербе, якобы нанесенном рысью, и уверенней всего Штальдер чувствовал себя, взяв дело в собственные руки.

Ханс Цуллигер уже давно распрощался со Штальдером и исчез в хлеву, когда Карл Шпиттелер с незначительным опозданием подъехал к станции. Его внедорожник «субару», регулярно используемый вне дорог, резко затормозил у дома Цуллигеров. Шпиттелер перегнулся через пассажирское сиденье и открыл правую дверцу. Штальдеру сразу бросились в глаза мощное туловище Шпиттелера и резкость движений. Только потом он разглядел и лицо — широкое, грубо вытесанное, небритое, хотя и не особенно бородатое. Глаза без единого проблеска света.

Штальдер и Шпиттелер поздоровались, как здороваются те, кто знают: им не надо много говорить, чтобы понять, что говорить не о чем. Штальдер сел в машину и странным образом испытал уверенность и удовлетворение, оттого что, как он и ожидал, Шпиттелер был не в духе.

Пристегиваться Шпиттелер явно считал излишним. Руль держали руки, пальцы которых редко двигались по отдельности.

Пассажирское сиденье было покрыто бежевой, тухло пахнущей овчиной. Вероятно, и на водительском кресле лежала такая же, однако за широким туловищем Шпиттелера ее было не разглядеть. Маленькая ароматизирующая елочка, что болталась под зеркалом, не могла скрыть, что в этой машине мертвых зверей возили чаще, чем живых.

Сначала они долго молчали. Штальдер то и дело порывался что-нибудь сказать, но потом передумывал. Он знал, что Шпиттелер, как всегда, уверен, будто задранные овцы фон Кенеля — рысьих лап дело. Все знали, что Шпиттелер против рысей, и лишь он сам настойчиво убеждал зоологов и Беннингера в обратном. Штальдер считал Шпиттелера прирожденным талантом в противоречивой риторике. Если не считать того, что он имел дело с влиятельным егерем, то Штальдеру все эти годы нравилось слушать парадоксальные речи своего теперешнего соседа.