Урс Маннхарт - Рысь

Далеко внизу по Зимментальской долине удивительно отчетливо грохотал поезд с окнами, отливавшими бежевым цветом. Альфред Хуггенбергер не знал, последний ли это поезд — расписанием их движения он никогда не интересовался, не говоря уже о том, чтобы ездить на них. Такие вещи он считал чересчур коммунистическими.

Налив себе еще кофе, он добавил туда шнапса. Кофеин не давал ему заснуть, а алкоголь согревал. Ему уже довольно давно очень хотелось в туалет.

Наконец он вышел из оцепенения и взял носовые платочки, которым придется послужить туалетной бумагой. В удобном месте вскарабкался на скалу и осмотрелся. Услышав шорох, он замер. Некоторое время не раздавалось ни звука. Может, ветка упала. Но вот звук послышался вновь.

Альфред Хуггенбергер заспешил обратно в укрытие. Схватил ружье и спрятался за еловыми ветками. Он ничего не видел, но что-то приближалось к проходу. Сон как рукой сняло. Сердце заколотилось. Звуки становились все ближе. Через несколько секунд Хуггенбергер различил тень, она подходила ближе, явно двигаясь к расщелине. Альфред Хуггенбергер прищурился, прицелился, задержал дыхание и выстрелил.

Тень рухнула как подкошенная. Выскочив из укрытия, Хуггенбергер бросился к своей жертве. Заметил место падения и быстро подбежал к ней.

Если повезет, то на выставке трофеев ему отстегнут франка три за эту лисью шкуру.

Новая концепция «Рысь-Швейцария» должна была вступить в силу первого мая. Однако, по словам министра Филиппа Роше, некоторые положения документа все еще обсуждались. Роше позвонил Марианне Хильтбруннер, извинился и сообщил, что концепция едва ли будет принята до середины июня.

Зато швейцарские транспортные предприятия, в отличие от политиков, не склонные к излишним раздумьям, вывесили, как всегда, первого мая новое расписание. Беат Бюхи с чрезвычайным облегчением увидел, что на маршруте Гштад-Лауэнен никаких изменений не предвидится, и общинный секретарь Таннер поставил ему по этому случаю «Ривеллу». В «Тунгельхорне», где со времени заключения пари Фриц Рустерхольц не появлялся вовсе, а Альфред Хуггенбергер показывался лишь изредка, в отсутствие Хуггенбергера тему для застольных бесед с Максом Пульвером, Беатом Бюхи и Альбрехтом Фенил ером чаще всего задавал Таннер. Новостями же обменивались и в Сельскохозяйственном товариществе, и в автомастерской Ойгена Хехлера, и в местном магазине. Хотя в последнем разговаривали все меньше и меньше. Когда новая продавщица с точностью до грамма отрезала сыр, или когда из-под рукава ее блузки выглядывал Дельфинчик, то порой — особенно в присутствии мужчин — воцарилась такая тишина и благоговение, какие бывают только в церкви. Во всяком случае, так утверждал церковнослужитель Макс Пульвер.

Помимо повседневных забот, в деревне обсуждали и субсидии, которые владелец отеля Райнер Вакернагель получит от кантона и фонда восстановления природы, если освободит Луибах от искусственного русла и снова даст тому вольно извиваться. Самуэль Таннер больше всех потешался над Вакернагелем и равнинными тупицами, которым извилистая речка была краше прямой. Как и большинство деревенских старожилов, Альбрехт Феннлер хорошо помнил, как наконец-то спрямили русло вечно разливавшегося Луибаха. Феннлер рассказывал, что Вакернагель, дабы заработать побольше деньжонок на прокате биноклей, собирается не только облагородить ландшафт, но и проложить тропу с мерзопакостными деревянными рысями. Фермеры порадовались, узнав, что Феннлер даже не думал продавать Вакернагелю землю в Верхнем Луимосе.

— Хорошо, что скоро парковка у озера будет платной, — сказал Таннер. Пусть Вакернагель знает, что можно в Лауэнене, а что нельзя. С особым удовольствием Таннер посмеялся над общинным советом, которому стоило невероятных усилий договориться о том, какие парковочные автоматы закупать, чтобы потом узнать, что именно этой модели в настоящее время нет в наличии.

Но и рысь по-прежнему оставалась темой для деревенских пересудов. Все прослышали об отравленной в Пэ д’Эно рыси и ломали головы над тем, что делают задумавшие пристрелить рысь Хуггенбергер и Рустерхольц. Макс Пульвер рассказывал, что Хуггенбергер обращался к егерю Шпиттелеру, но не знал, зачем. Самуэль Таннер утверждал, что у Лауэненского озера Хуггенбергер проткнул колесо одному из рыселюбов. Альбрехт Феннлер считал этот поступок бессмысленным ребячеством, а Хуггенбергера — взрослым дитятей.