– Нет, нет, нет. – Она повернулась и выставила вперед ладонь, словно заграждая ему уста. – Я не хочу больше никаких иллюзий. И Берзин может, и Опалин может…
– Да ничего он не может, – буркнул учитель, не сдержавшись. – Даже отчет о том, что тут творится, он написать не в состоянии. Заглянул я к нему как-то, он бумаги спрятал под газету, ну и…
Он смутился, но Лидия Константиновна, по-видимому, даже не обратила на это внимание.
– Одним словом, там были чистые листы, – проговорил учитель неловко.
– Но сам он вовсе не чистый лист, – сказала Лидия Константиновна задумчиво. – Совсем даже наоборот.
Она явно находилась в том расположении духа, которое Платон Аркадьевич инстинктивно не любил, потому что угадывал за метафорами и странными поворотами разговора отчаяние и, возможно, приближающийся нервный припадок. Он лихорадочно ломал голову, что может отвлечь Лидию, и, как назло, ничто не шло ему на ум.
– Знаете, я завидую детям, – продолжала учительница. – Тем, которые не застали… не застали это все. Они просто растут, набираются знаний… И лет через 15 им будет куда легче, чем нам, несчастным банкротам. Да, мы банкроты, – добавила с горечью она, подумав. – Ни прошлого, ни будущего… А жить хочется! Как же хочется жить, Платон Аркадьевич! Жить, и видеть хорошо одетых людей, и читать хорошие книги, хорошие стихи, а не всяких… Маяковских с Демьянами Бедными…
– Лидия Константиновна, – быстро проговорил учитель, вскинув голову, – выходите за меня замуж.
Он давно искал случая сказать это, но всякий раз что-то мешало; и вот теперь, наконец, решился. Если бы собеседница удивилась, или стала твердить, что она уже немолода, или попросила бы время на размышление – он бы понял, ко всему этому он дано был готов; но Лидия Константиновна взглянула на него даже без особого интереса, так, словно он заговорил о погоде или рассказал какой-то скучный, заезженный анекдот.
– Ну, Платон Аркадьевич… Замуж? Расписаться в этом… как его… загсе? – Ее переносицу прорезали морщинки. – Но это же нелепо, простите…
– Можем и обвенчаться, – объявил Киселев, – отец Даниил устроит.
Лидия Константиновна расстроилась окончательно. Она давно знала, что учитель к ней неравнодушен, но сердца ее он не затронул, и ее вполне устраивало, что она могла положиться на его поддержку, не приближая его к себе. «Господи, как нелепо, – мелькнуло у нее в голове. – И обидеть его не хочется, и… Ничего не хочется. Что же делать?»
– А потом уедем отсюда, – добавил Платон Аркадьевич, видя, что она колеблется, но не понимая причины этих колебаний. – Уедем, и баста.
– Куда же мы уедем? – вяло спросила она.
– В Москву. Я письмо одному знакомому написал… по Царицыну…
Он не стал уточнять, что знакомым этим был товарищ Сталин и что недавно по почте от него пришел обнадеживающий ответ.
– Я… Мне надо подумать, – сказала Лидия Константиновна после паузы.
Он взял ее руку и поцеловал ее – конечно, не так, как Витольд Чернецкий (вот уж кто умел целовать ручки дамам), но все же вполне прилично, и, стоя у окна в разоренном дворянском гнезде, она могла подумать, что не все еще пропало. «Нет; все пропало, – тотчас же сказала себе Лидия, положившая себе за правило всегда смотреть правде в глаза, какова бы она ни была. – И французский у Платона Аркадьевича не свободный аристократический, а учительский, казенный. То, да не то».
Она размышляла об этом и одновременно изумлялась, что на девятом году советской власти может придавать значение тому, какие оттенки французского ей слышатся и кто как целует руку. «Только и осталось, что вспоминать да сравнивать… А ведь я еще совсем не старая; нет, не старая. Отчего же такое чувство, что жизнь прошла, и не было совсем ничего? Отчего?»
– Надо найти новую скатерть, – сказала она вслух, поглядев в окно. В саду под кленом Опалин с мрачным видом вертел в руках треснувшую крышечку от кофейника. – Нехорошо садиться за стол без скатерти…
Киселева восхитили эти слова. Он приписал их самообладанию, гордости и умению держать себя, тогда как Лидия инстинктивно искала предлог, чтобы избавиться от его общества. Она знала, что запасной скатерти нет и что раздобыть новую будет непросто, но тем не менее отправилась к себе во флигель и сделала вид, что ищет в шкафах.
Обедать им пришлось вчетвером, потому что Берзин куда-то уехал вместе с шофером. Странным образом в отсутствие Каспара беседа не клеилась совершенно. Мешал Верстовский – то ли человек ГПУ, то ли нет, и, не сговариваясь, остальные держались по отношению к нему отчужденно. Когда он ушел под тем предлогом, что ему хочется поиграть на рояле, из груди Лидии вырвался вздох облегчения, Киселев свободнее устроился на стуле, а Опалин, подперев щеку кулаком, стал следить за божьей коровкой, которая ползала по столешнице. Он собирался расспросить Лидию насчет серебряной ложки, которую нашел в сторожке, но, поразмыслив, решил отложить этот разговор на потом. В голове Иван лениво прокручивал фразы отчета, который напишет для дела.
Читать дальше