Алексей Синицын - Самоучитель Игры

Но ведь он и сам ещё мало, что об этом знал, история бывшего инспектора осталась незаконченной. А ещё меньше он понимал, что за силы втягивают его в эту таинственную игру. Тащить за собой туда, в устрашающую неизвестность, Мэри-Энн было бы непростительной, преступной легкомысленностью, даже подлостью. Ричард этого позволить себе никак не мог. Всё правильно, меньше знаешь – крепче спишь и дольше живёшь. «Молчать, ничего не говорить, а лучше – вообще каким-то образом избавить её от этих забракованных листков», – решил он, когда они подходили к её дому.

– Ну вот, здесь мы с мамой и живём, – сказала Мэри-Энн, поворачиваясь к Ричарду и указывая кивком головы на единственное светящееся приглушённым жёлтым светом окошко на втором этаже.

Корреспондент не знал, что в этой ситуации делать дальше, спросил:

– Мама не спит, волнуется?

– Я предупредила её по телефону, что вернусь поздно. После смерти отца она всегда засыпает при свете ночника, а я потом выключаю свет.

Девушка сказала об этом просто и обыденно, как о своей обязанности вовремя поливать комнатные растения. Но Ричарду вновь стало неловко за своё несдержанное любопытство, выдаваемое им за пародию на избитые приёмчики отъявленных повес.

– Всё в порядке, ты можешь зайти, – так же естественно предложила Мэри-Энн.

«А с ней очень легко, – промелькнуло в голове у Ричарда, откуда-то из глубин его памяти на поверхность сознания вынырнуло редко употребляемое русское слово «безыскусно». – Да, – усмехнулся он про себя, – именно так: всё, что она говорила или делала, было просто и безыскусно. – И это само по себе ему очень импонировало».

– Знаешь, поздно уже… – американец бессмысленно щёлкал зажигалкой, периодически выхватывающей из темноты его осунувшееся лицо.

– Ну, как знаешь. Спасибо за киносеанс и за мороженое. Оно, конечно, не такое чудное как в Шанхае, но тоже очень вкусное.

Девушка быстро взялась за его плечо, привстала на носочки и благодарно клюнула его в щёку.

– Пустяки, – расплылся в улыбке Ричард.

– Постой тут, я из окошка сброшу тебе папку, – весёлым заговорщическим шёпотом сообщила о своих планах Мэри-Энн и быстро скрылась за парадной дверью прежде, чем он успел что-то сказать.

Где-то в самом начале пустынной улицы Белых Мотыльков притормозила машина, через несколько секунд мягко хлопнула дверца. «Легковушка, но тяжёлая», – почти бессознательно определил Ричард. В пряном весеннем воздухе звуки оттачивались, заостряясь до предельной ясности новеньких простых карандашей, донося до слуха мельчайшие подробности невидимого в густой, тропической темноте.

– Я её крепко стянула тесёмками, так что разлететься вроде не должна, – Мэри-Энн появилась в распахнутом окне, точнее её белая блузка и её светлые, чуть подкрашенные стрептоцидом волосы. Сама девушка чернела фотографическим негативом в весьма приблизительных очертаниях. – Ты её видишь? Держи.

Он едва успел, пристально вглядываясь во тьму шагнуть к окошку, как ему на шляпу прилетело что-то плоское и серое. Ричард изловчился поймать папку, но при этом упустил свою шляпу, сбитую ею. Наверху раздался негромкий, но заливистый девичий смех.

– Ты, помимо всего прочего, посещала курсы метания бумеранга? – надрывным шёпотом выкрикнул он в сторону её окошка.

Девушка в окне залилась ещё сильнее. Благо, что шляпа, отскочивши от его колена, отлетела недалеко.

– Спасибо, до завтра. Вечер был чудесным. Спокойной ночи.

– Пока, – девушка из окна помахала ему рукой и осторожно прикрыла створки.

Ричард глубоко затянулся сигаретой. С таким удовлетворением курят только после завершения какого-то очень важного дела, достижения какого-нибудь значимого результата. «А что? Всё и впрямь складывалось, как нельзя лучше», – думал корреспондент. Мэри-Энн ему явно симпатизировала, а это наводило на мысль о самых радужных перспективах развития их отношений. Папка, безусловно, очень важная папка с фрагментом таинственной рукописи находилась теперь у него. Он давно втайне мечтал размотать какой-нибудь сложно запутанный клубок, в котором самым причудливым и невероятным образом сплетались бы политические интриги, планы тайных обществ, секреты сильных мира сего, не подлежащие разглашению простым смертным, потоки грязных денег преступного мира и всё такое. Вот это была бы настоящая журналистская работа, требующая мозгов и таланта. Его таланта! А писать репортёрские хроники – это для шустрых и пронырливых недоумков, вроде того Джека Доннована. Подобные мысли частенько посещали Ричарда ещё в Иокогаме, когда он просыпался похмельным утром после очередной тупой и бессмысленной пьянки с японскими вояками. Но это всё осталось теперь где-то в недавнем, но уже в таком далёком прошлом. Теперь начиналась другая жизнь, полная опасностей, хорошеньких женщин и приключений. Он шагал бодрый и трезвый в мягких, чуть прохладных сумерках весеннего Гонконга, легко доносивших до его ушей звуки слегка взволнованного моря и шелеста тропических деревьев.