Станислав Лем - Насморк

Я смешался с толпой у главного входа, вернее, это она втянула меня в себя. Вернувшись в главный зал, я решил, что пора что-нибудь перекусить, но сосиски оказались безвкусными, словно из бумаги. Я швырнул их недоеденными вместе с бумажной тарелкой в урну и вошел в кафе под гигантским павлином. Он расселся над дверьми неправдоподобно огромный, так что это наверняка было не чучело. Я уже побывал здесь, под этим павлином, с Аннабель неделю назад, прежде чем нас разыскал ее отец. Посетителей было мало. Я пристроился с чашкой кофе в углу, спиной к стене, потому что у стойки почувствовал чей-то взгляд сзади, настойчивый взгляд, затем куда-то исчезнувший, потому что сейчас никто на меня не смотрел. Нарочно, что ли. Под приглушенный свист двигателей, который долетал сюда как из другого, более значительного мира, я поклевал ложечкой кусок сахара на дне чашки. На соседнем столике лежал журнал с красной полосой поперек черной обложки, наверно, «Пари-матч», но женщина, сидевшая там с немытым любовником, прикрывала название сумочкой. Умышленно? Кто же меня распознал — собиратель автографов или случайный репортер? Словно нечаянно, я смахнул на пол медную пепельницу. Несмотря на грохот, никто не обернулся, это только усилило мои подозрения. Чтоб ко мне не приставали с расспросами, я одним глотком допил кофе и покинул кафе.

Чувствовал я себя довольно-таки скверно. Вместо ног какие-то полые трубы, а покалывания в крестце напоминали о недавней травме. Хватит бродить попусту. Вдоль мерцающих витрин я двинулся к эскалатору с большими голубыми буквами «Эйр Франс». Это был кратчайший путь в гостиницу. Металлическая гребенка ступеней стерлась, и, чтобы не упасть, я вцепился в перила. Примерно на середине эскалатора я заметил впереди женщину с собачкой на руках. Я вздрогнул при виде распущенных белокурых волос, точно таких же, как у той, в римском аэропорту. Медленно оглянулся через плечо, уже зная, кто стоит за мной. Синеватая от ламп дневного света плоская физиономия, скрытая за темными очками. Я почти грубо протиснулся мимо блондинки вверх по эскалатору, но не мог удрать просто так. Остановился возле перил и вглядывался в пассажиров по мере того, как эскалатор плавно выплескивал их на площадку. Блондинка скользнула по мне взглядом и прошла вперед. В руках она держала шаль с бахромой. Эту бахрому я принял за собачий хвост. Мужчина оказался тучным и бледным. Ничего общего с японцем. «Задним умом крепок, — подумал я, — но чтоб с опозданием на целую неделю?! Плохи мои дела, пора идти спать!» По дороге я купил бутылку швепса, сунул ее в карман и с облегчением посмотрел на часы над конторкой.

Номер уже был свободен. Гарсон, шагая передо мной, принес туда мои вещи, положил в передней маленький чемодан на большой и удалился, получив свои пять франков. Гостиница была погружена в доверительную тишину, в которой свист идущей на посадку машины прозвучал диссонансом. Хорошо, что я прихватил швепс, мне хотелось пить, только нечем было сорвать пробку, и я вышел в коридор, в котором должен был быть холодильник, а в нем консервный ключ. Меня поразили теплые и мягкие тона ковровой дорожки и стен — французские художники по интерьеру знают свое дело. Нашел холодильник, открыл бутылку и уже возвращался, когда из-за поворота появилась Аннабель. Почему то выше ростом, чем раньше, в темном платье, не в таком, которое я запомнил, но с той же белой лентой в волосах, она шла мне навстречу, легко помахивая сумочкой, переброшенной через плечо. Узнал я и сумочку, хотя, когда я видел ее в последний раз, она была распорота. Аннабель остановилась у приоткрытой двери моего номера: выходя, я не захлопнул ее.

«Что ты здесь делаешь, Аннабель?» — хотел я спросить, пораженный и обрадованный, но выдавил только невразумительное «А…», потому что она вошла в комнату, приглашая меня движением головы и таким многозначительным взглядом, что я остановился как вкопанный. Внутреннюю дверь она не притворила до конца. Оторопев, я подумал, что, может, она хочет поделиться со мной какой-то своей тайной, заботами, но еще до того, как я переступил порог, услышал: дважды отчетливо стукнули туфли, брошенные на пол, и скрипнула кровать. Все еще слыша эти звуки, я вошел, негодуя, в комнату и задохнулся: она была пуста.

— Аннабель! — крикнул я. Постель оказалась нетронутой. — Аннабель! — Молчание.

Ванная? Я заглянул в темноту и ждал на пороге, пока, с опозданием замерцав, загорятся лампы дневного света. Ванна, биде, полотенце, раковина, зеркало, а в нем мое лицо. Вернулся в комнату, больше не смея позвать. Хоть она и не могла успеть спрятаться в шкафу, я отворил дверцу. Шкаф был пуст. Колени у меня подогнулись, я опустился в кресло. Я ведь в точности мог описать, как она шла, что несла, я осознавал, что она потому показалась мне выше ростом, что была в туфлях на высоком каблуке, в Риме же на ней были босоножки на плоской подошве. Я помнил выражение ее глаз, когда она входила в номер, как оглянулась на меня, и ее волосы при этом рассыпались по плечу. Помнил, как стукнули ее туфли, дерзко сброшенные с ног, как отозвалась сетка кровати, — эти звуки просто пронзили меня и оказались теперь чистой иллюзией? Галлюцинацией?