Станислав Лем - Насморк

Мне надоело стоять и смотреть вокруг. Как перед стартом, когда через секунды все должно рухнуть вниз. Взяла такая тоска, что я быстро сел за руль, но, прежде чем успел включить зажигание, вдруг засвербило в носу. Минуту я со злостью задерживал дыхание, пока не зачихал. Над крышами прокатился гром, потемнело, ливень повис в воздухе, я вытирал нос и чихал, теперь уже посмеиваясь над собой. Пора цветения растений, с которой я распрощался в Италии, настигла меня в Париже, а перед грозой бывает хуже всего. Из ящичка на передней панели достал таблетку плимазина, и она горькими крошками застряла у меня в горле. Не найдя ничего лучшего под рукой, разорвал кулек с миндалем и, жуя его, покатил под проливным дождем в Гарж. Я не спешил, такая езда мне по душе, на автостраде дождь грязным серебром дымился в свете фар, гроза оказалась бурной и короткой. Когда вышел из машины возле дома, ливень уже прекратился.

Но в этот день мне не суждено было уехать. Спускаясь в столовую, я поскользнулся на лестнице, начищенной до блеска служанкой-испанкой, и ухнул по ступенькам вниз. И тут же согнулся в три погибели, крестец напомнил о себе. За столом, болтая со старой дамой, пытался не обращать на это внимание. Она уверяла меня, что я ушиб позвонок, в этих случаях лучше всего помогает серный цвет — универсальное средство от суставных недомоганий, стоит только всыпать его под рубашку. Я поблагодарил ее за серу и, понимая, что в таком состоянии не могу лететь в Рим, принял предложение Барта, который вызвался отвезти меня к знаменитому массажисту.

Провожаемый всеобщим сочувствием, я кое-как дотащился до мансарды и, словно инвалид, взгромоздился на кровать. Выбрав позицию, при которой боль утихла, заснул, но проснулся от собственного чихания. Ноздри были забиты едкой пылью, каким-то образом очутившейся в подушке. Я вскочил с кровати, забыв про крестец, и ойкнул от боли. Подумал было, что это какие-нибудь инсектициды, всыпанные от излишнего рвения в мою постель служанкой, но это было всего лишь универсальное средство от ломоты в костях, которым юный Пьер решил меня вылечить. Я вытряхнул из постели желтый порошок, натянул на голову одеяло и снова заснул под монотонный шум дождя по крыше. А на завтрак спустился по лестнице, словно по обледенелому трапу китобойного судна, сражающегося с арктическим штормом, — запоздалая предосторожность.

Массажист, к которому Барт меня доставил, оказался американским негром. Он сделал мне рентгеновский снимок и, закрепив его в зажимах над столом процедур, принялся за меня своими ручищами. Пронзительная боль длилась недолго, и я уже без посторонней помощи сполз со стола и удостоверился в том, что мне действительно полегчало. Пришлось полежать у него еще полчаса, после чего в ближайшем отделении «Эйр Франс» я купил билет на вечерний рейс. Попытался созвониться с Рэнди, но в гостинице его не оказалось, и я попросил сообщить ему о моем звонке. Уже в Гарже сообразил, что нечего подарить Пьеру, и пообещал прислать ему из Штатов свой космический шлем, после чего попрощался со всей семьей Бартов и укатил в Орли. Там зашел в «Флероп», где попросил послать цветы мадам Барт, а затем, обложившись американскими газетами, устроился, в зале ожидания. Я сидел и сидел, но на посадку почему-то все не приглашали. О своем деле я уже думал как о далеком прошлом. Чем теперь займусь, я не знал и попытался придать этому незнанию какую-то прелесть, правда, без особого успеха.

Время вылета между тем миновало, а из динамиков по-прежнему доносились только какие-то неразборчивые извинения. Потом появилась стюардесса, чтобы сообщить огорчительную весть: Рим не принимает. Началась лихорадочная суета, телефонные звонки, пока не выяснилось, что Рим вообще-то принимает, но только машины «Алиталии», БЕА и американских линий, зато «Свиссэйр», САС и мой «Эйр Франс» задерживают вылет. Это была, кажется, какая-то форма забастовки наземного персонала. Впрочем, не сама причина оказалась важной, а то, что все устремились к кассам менять броню и билеты на те самолеты, которые делали посадку в Риме. Когда я протолкался к кассе, все места уже были раскуплены более сообразительными пассажирами.

Ближайший лайнер «Британских Европейских Авиалиний», на котором я мог улететь, отправлялся только завтра в ужасную рань — в пять часов сорок минут. Что поделаешь. Я перерегистрировал билет на этот рейс, уложил свои вещи на тележку и покатил ее в гостиницу «Эйр Франс», где ночевал по прибытии из Рима. Там меня ждал новый сюрприз. Гостиница была до отказа забита пассажирами, которые, подобно мне, остались на бобах. Возникла перспектива ночевки в Париже с тем, чтобы в четыре утра срываться с постели и спешить на самолет. Возвращение в Гарж тоже не решало проблемы: Гарж на севере, а Орли в южной части Парижа. Через толпу обманутых я протолкался к выходу: предстояло решить, что делать дальше. В конце концов можно на день отложить отъезд, но очень уж этого не хотелось. Нет ничего хуже таких проволочек.