Станислав Лем - Насморк

В безрассудной попытке убежать соскользнул с кровати, грохнулся на колени и добрался вдоль стены до выключателя. Свет залил комнату белизной, острой, как нож. Я увидел стол, отливающий липкой радужной мазью, телефон, похожий на обгорелую кость, и далеко в зеркале лоснящееся от пота свое лицо; я узнал себя, но это ничего не изменило. Попытался понять, что со мной происходит, что за сила распирает меня в поисках выхода. Или эта сила я сам?

— Это галлюцинации! — попытался я крикнуть.

Слова мои донеслись до меня, подобно эху из колодца. Я оттолкнулся от стены, широко расставил ноги, увязающие в топком паркете, повернул голову, словно купол громадной башни, и заметил на ночном столике часы. Их циферблат превратился в дно сверкающей воронки. Секундная стрелка тащилась по нему неимоверно медленно. Она оставляла на эмали след белее самого циферблата, который раздвинулся, превратившись в обозреваемую с птичьего полета равнину с колоннами войск. Известковая почва между наступающими шеренгами вздымалась от взрывов, пороховой дым вгрызался в лица солдат, в податливые маски беззвучной агонии. Кровь растекалась округлыми лужицами алой грязи, но пехота в пыли и крови продолжала наступать под ритмичную дробь барабана. Когда я отложил часы, панорама битвы уменьшилась, но не исчезла. Комната покачнулась. Сделав медленный поворот, отбрасывая меня к потолку. Что-то, однако, удерживало меня. Я опустился на четвереньки возле кровати, комната замедляла бег, и все вокруг соединялось заново. И вдруг остановилось.

Положив голову на пол, как пес, я посмотрел на часы, прислоненные к лампе на ночном столике. На них было без пятнадцати час. На циферблате ничего больше не происходило. Секундная стрелка бежала мерно, будто муравей. Я уселся на полу, отрезвляемый его прохладой. Комната, залитая белым светом, казалась цельным кристаллом, заполненным неслышными звуками, с вплавленными в него светящимися предметами. Каждая вещь, каждая складка оконной шторы, тень, падающая от стола, застыли в этой прояснившейся среде с неописуемым великолепием. Но я не мог любоваться этой красотой, напрягшись, словно пожарник, который, ожидая появления дыма в амфитеатре, не видит прелестей сцены. Слабый и легкий, я встал на ноги. Превозмогая отчужденность пальцев, дописал на бланке:

12.50 Облегчение

Плимазин утром

Орли — парикмахер

Я знал только это. Наклонившись над столом и продолжая глядеть на кривые буквы, я ощутил очередную перемену. Отблески на поверхности стола затрепетали, словно крылья стрекоз взмыли вверх, стол зашелестел мне в лицо серыми перепончатыми крыльями летучих мышей, молочный свет ночника померк, край стола, в который я вцепился, обмяк — я не мог ни убежать от наплыва превращений, ни поспеть за ними.

После часа ночи я выплыл еще раз. Процесс как бы накатывал, и каждая фаза казалась предельной, но на следующей стадии все усугублялось. Видения отступили между двумя и тремя часами ночи, и это оказалось самым ужасным, потому что окружающее обрело нормальный внешний вид, но в какой-то иной яви. Как это передать? Мебель и стены окаменели, запеклись, затвердели в чудовищном напряжении; время остановилось, и окружающее, лавиной накатывавшее на меня со всех сторон, застыло, как в замедленной магниевой вспышке. Вся комната была как выдох между двумя воплями, а все последующее с наглой усмешкой проглядывало в стыках узоров на обоях, в картинках с замками Луары над кроватью, в зеленых газонах перед этими замками. В этой зелени я прочитал свой приговор, я смотрел на нее, упав на колени, понимая, что проиграю. И тогда я набросился на комнату, да, на комнату, сорвал шнуры с оконных занавесок и гардин, сдернул материю с колец, смахнул на пол постель, швырнул весь этот смертоносный клубок в ванну, ванную запер на ключ, а ключ сломал, всадив в замочную скважину наружной двери, но когда, запыхавшись, прислонился к оконной нише на поле битвы, то понял, что все мои усилия тщетны. Я не уберу со своего пути ни окон, ни стен. Вытряхнул на пол вещи из чемоданов, добрался до плоских колец, соединенных металлическим штырем, — Рэнди с улыбкой вручил мне их в Неаполе, чтобы я мог заковать убийцу, окажись он в моих руках. Я поймал его. Среди сорочек рассыпались темные комочки — миндаль из лопнувшего кулька, — я не мог о нем написать, боялся, что не успею, придвинул кресло к батарее отопления, упал в него, уперся спиной в его спинку, ногами в пол и, приковав себя к трубе калорифера, напрягшись до предела, ждал этого, как старта. Но стартовал не вверх и не вниз, а в глубину — в жаркой бурой мгле, среди пляшущих стен, на цепи, поэтому хоть и рвался, будто пес с привязи, мог дотянуться только до ножки кровати. Удалось придвинуть ее, и я, словно сбивая пламя, уткнулся головой в матрац, прогрыз его до поролоновой начинки, но пористая масса не душила, и я свободной рукой схватил себя за горло и сжал его, воя от отчаяния, что никак не могу себя прикончить. Помню, что прежде, чем потерять сознание, я почувствовал взрывы под черепной коробкой. Наверно, я колотил головой о трубы. Помню слабую вспышку надежды, что, может, теперь мне удастся. И больше ничего. Я умер, и мне не казалось странным, что я знаю об этом. Я плыл потом темными водопадами неведомых гротов, в реве и шуме, словно мой слух не умер вместе с телом. Слышал звон колоколов. Темнота порозовела. Я открыл глаза и увидел огромное, чужое, бледное, неестественно спокойное лицо, склоненное надо мной. Это было лицо Барта. Я сразу узнал его и хотел сказать ему об этом, но тут уже самым пошлым образом потерял сознание.