Иван Сербин - Гилгул

— Это ты, Ангел… — протянул Аннон пустым ломким голосом. — Значит, Он опять прислал тебя. — Ангел висел в воздухе и молча смотрел на него. — Снова слова. Много ничего не значащих слов. Когда это закончится, Ангел?

— Когда ты повергнешь в бездну своего врага, — просто ответил тот.

— Да, ты уже говорил мне это. — Последняя слезинка скатилась со щеки Аннона и упала ему на руку. — Не в этот раз? — Ангел молча покачал головой: „Нет“. — Но… Я мог бы собрать большое войско, очень большое, и сокрушить Дэефета, и… — „Нет“. — Неужели ничего нельзя изменить? — „Нет“. — Совсем ничего? — „Нет“. — Ты обманул меня, Ангел.

— Я никогда не обманывал тебя.

— Не договорить — все равно, что обмануть, — прошептал Аннон. — Ты не сказал мне, что боль не исчезает после перерождения.

— Ты мог бы избавиться от боли, если бы захотел, — ответил тот. — Но ты не хочешь. Сам не хочешь.

— Как? — Аннон вскинул голову, с надеждой взглянул на Ангела. — Скажи мне, как это сделать?

— Надо просто свыкнуться с ней. — Ангел опустился на ковер рядом и посмотрел ему в глаза. Заговорил тихо, увещевающе. — Сначала она станет слабее. — Словно теплая морская волна накрыла напряженное тело Царя, принеся с собой облегчение. Боль действительно пошла на убыль, и Аннон наконец получил возможность вздохнуть полной грудью. — Потом еще слабее. — В теле осталось лишь невнятное напоминание о только что пережитом страдании. Досадливое, но легкое, словно укус москита. — А со временем она исчезнет вовсе. — Аннон вдохнул, медленно, наслаждаясь блаженством спокойствия. — Видишь? Я не уменьшал твою боль, просто на минуту сделал ее привычной. Сейчас твое тело не испытывает страданий. Но боль осталась. Посмотри, вот она. — Ангел коснулся бесцветным пальцем груди Аннона, и тот вдруг заметил, что его тело тоже становится мутновато-прозрачным. Там, где должно было биться сердце, пульсировал черный сгусток, похожий на медузу. — Это твоя душа, — объяснил Ангел.

— Почему же она черна, Ангел? — изумленно прошептал Аннон.

— Потому что ей больно, — просто ответил тот.

— А… у Царя Иегудейского, Дэефета, она тоже черная?

— Да, — кивнул Ангел.

— Тогда в чем же между нами разница?

— В причине. Твоя душа черна болью, душа Дэефета — страхом. Но Царь Иегудейский привык к страху и не чувствует его. Привыкни и ты к боли. Освободи свою душу, Гончий, и боль исчезнет. Она станет частью тебя. Как мысли. Как рука или нога. И тотчас все нахлынуло вновь. В грудь Аннона словно вонзился ржавый меч, провернулся с хрустом, сокрушая ребра и внутренности. Но теперь, после короткого отдыха, боль показалась стократ сильнее. Лицо Царя стало пепельно-серым. Аннон опять задохнулся, рухнул на бок, заворачиваясь в плащ, стискивая до скрипа зубы и все равно не находя сил задержать в горле хриплый, захлебывающийся вой.

— Свыкнись с ней, — напомнил Ангел. — Это просто. Забудь о боли, и она исчезнет сама собой.

— Я не могу… — простонал Аннон.

— Ты научишься. — Ангел поднялся. — Со временем.

— Когда это все закончится? Скажи мне! Ты ведь знаешь… — прошептал Аннон онемевшими губами.

— Нет, — Ангел улыбнулся грустно. — Я знаю лишь немногим больше, чем ты. Каждый раз тебе дается возможность выбора. И ты делаешь его. Он приближает тебя к победе или удаляет от нее.

— Но ты же можешь подсказать мне… — закричал Аннон. — Ты можешь! — Страдание, прозвучавшее в его крике, могло бы расколоть небо. — Ты ведь мой Ангел! МОЙ!

— Да, я твой Ангел, — согласился тот. — Но выбор дается тебе не мной, а Господом. Ты сам должен сделать его. Сам, без чьей-либо помощи. Возможность выбирать путь — это единственное, что вы, люди, получили от Творца в безраздельное пользование. Последние слова прозвучали уже сами по себе. Ангел исчез. Аннон опрокинулся на спину, сжался в позу эмбриона, подтянул ноги к груди и закричал от боли и отчаяния…

В эту секунду на пустынной горной дороге Нафан остановил своего ослика и оглянулся на виднеющийся у самого горизонта, в разломах Галаадских гор, аммонитянский город Раббат».

Противно тренькнул звонок таймера. Саша оторвался от чтения, отложил книгу, взял большую тарелку, выложил на нее яичницу, нарезал хлеба и налил молока. Критически осмотрел свой скромный холостяцкий ужин и подумал о том, что с большим удовольствием съел бы котлету. Но котлет не было, котлеты будут завтра, а кушать, однако, хотелось именно сейчас. Саша подсел к столу и принялся есть. Он как раз поднес ко рту первый кусок, когда раздался нетерпеливый звонок в дверь. «Это называется „закон подлости“», — подумал Саша и посмотрел на часы. Со времени их разговора с Андреем прошло всего-то одиннадцать минут. Странно, не успел бы Андрей добраться за такое время. Ну, конечно, если в его распоряжении не имелось личного вертолета. Саша отложил вилку и пошел открывать. Это все-таки был Андрей. Он выглядел запыхавшимся и всклокоченным.