Иван Сербин - Гилгул

— Закуривай, браток. Водка и сигарета — первое дело. Меня, знаешь, сколько раз били? — Он махнул рукой, и Саша понял, что дворника били часто, долго и со вкусом. — А домой пришел, выпил, покурил, и все как рукой сняло. Саша закурил, закашлялся. Серебряный ватный туман приятно шибанул в голову. Боль огрызнулась последний раз и отступила. Мир покачнулся, но подобрел. Не так уж, как выяснилось, все плохо. Помимо злого Кости жил в нем еще этот вот дворник. Добряк и умница. Значит, не потерян мир. Его еще можно спасти.

— Ну что? — Дворник подсел на интеллигентной дистанции, поставил на лавочку стаканы, разлил по половинке. — Давай по первой? Они выпили «по первой», закусили огурцами, перекурили. На пустой желудок Сашу здорово зацепило. Он масляно посмотрел на дворника сквозь заплывшие веки, спросил:

— У тебя нож есть? Тот озадаченно сдвинул кепку на лоб, почесал в затылке, поинтересовался:

— Зачем?

— Да, понимаешь… Саша принялся сбивчиво рассказывать свою историю, время от времени прерываемую восхищенным: «Во, гады», «Давай по…» и «Ты закуривай, закуривай». К концу истории Саша уже чувствовал себя слегка одеревеневшим. Собственно, успели они выпить полторы бутылки, что для него превышало все мыслимые дозы, но… черт возьми, не считая странной гудящей немоты в теле, чувствовал он себя гораздо лучше. Дворник же и вовсе выглядел почти трезвым. Обдумав рассказ собутыльника, он тряхнул массивной головой и сказал:

— Да. За такое в порядочном обществе, конечно, бьют по морде. Но нож… Это ты зря. Сядешь, кому легче-то станет? Ангел-то твой небось не сядет.

— Ммм… — Саша потряс пальцем. — Он сядет, если нужно. Он, знаешь, какой у меня? Вот такой, — и оттопырил большой палец. — Да он, если хочешь знать, за меня и в огонь… и в… это самое, как его… и в огонь. Вот он у меня какой.

— А, — дворник махнул рукой. — Они все такие поначалу. Пока до дела не дошло. А как дойдет — сразу в кусты. Вот мой… Где он? Нету его. Ушел, наверное. Бросил. В самый ответственный момент бросил. — Дворник подумал, налил по очередной, добавил: — Правда, мы с ним никогда и не разговаривали. Я его вообще не видел. Даже не знаю, был ли он у меня. Ангел.

— Был, был, — утешил Саша с видом знатока. — Они у всех есть, пока веришь. А как перестал верить — считай, все. Началось. Под машины там, ну и всякое такое… На его лицо упала тень. Саша нетрезво задрал голову. Над ним стоял Леонид Юрьевич и, поджав губы, разглядывал избитого, пьяного Сашу.

— Нажрался? — спросил он неприязненно. — Тоже мне, Гончий.

— Это… тот самый, да? — громким шепотом спросил дворник. — Ангел? Саша отрицательно покачал головой:

— Нет. Этот — злой. Для него я нож и просил.

— Вставай, пошли домой. — Леонид Юрьевич наклонился, схватил Сашу за воротник, легко, рывком, поставил на ноги. Дворник попытался было вступиться, но тот вытянул руку, едва не коснувшись ухоженным пальцем обширной сине-оранжевой груди, скомандовал негромко: — Сидеть. — Дворник послушно плюхнулся на лавку. — Ты хоть на ногах держаться можешь? — спросил Леонид Юрьевич Сашу. Тот пьяно мотнул головой, поинтересовался, бессмысленно кривя распухшие губы:

— Убивать будешь? Ну, давай! Убивай! — и если не рванул на груди рубашку, то только потому, что не нашел. Пальцы потеряли чувствительность.

— Делать мне больше нечего, — презрительно процедил Леонид Юрьевич. — Нужен ты мне, — и потащил едва вменяемого Сашу к выходу из сада. Обернулся, сказал дворнику: — Он не вернется. Так что допивай. Не стесняйся.

— Слушай, — нетвердо крикнул ему вслед тот. — А у меня есть… Ангел? Леонид Юрьевич остановился на минуту, посмотрел серьезно, кивнул коротко:

— Есть.

— А… Где он? Здесь?

— Он сейчас пьян. — Леонид Юрьевич усмехнулся жестко. — Это твой Ангел. Он делает то же, что и ты. Он за тебя отвечает и вынужден принимать на себя половину твоей вины. С него за это спросят. — Подумал и добавил негромко: — Вы, люди, иногда бываете настолько неблагодарны, что начинаешь сомневаться, а нужны ли мы вам вообще. Повернулся и повел шатающегося Сашу к Петровке.

Непосредственно после пробуждения Саша пришел к многозначительному выводу, что водка все-таки штука крайне дрянная и что впредь лучше не пить. Не идет ему впрок водка. Совсем. Чувствовал он себя омерзительно. Естественно, вкусовые ощущения оставляли желать лучшего, язык, распухший до размеров двуспального одеяла, не желал умещаться во рту. К тому же вернулась боль. В разбитом лице что-то дергалось и пульсировало. Саша с трудом разлепил затекший глаз и поворочал им из стороны в сторону, пытаясь определить собственное местоположение. Минут через пять он сообразил, что лежит на своем диване, в своей квартире. Правда, временной промежуток между последней проглоченной порцией горячительного и моментом пробуждения вывалился из памяти, словно был стерт ластиком. Посредством визуального наблюдения и пространных логических умозаключений Саша установил, что спал в брюках. Точнее, в майке, брюках и носках. Пальто, рубашку, пиджак и туфли он, несмотря ни на что, снял. Инстинктивно, наверное. Относительно времени Саша пребывал в полном неведении. За окном смеркалось. А может быть, светало. Он покряхтел болезненно и попытался оторвать голову от подушки. Первое же активное телодвижение вызвало мучительный позыв сбегать в место не столь отдаленное.