Иван Сербин - Гилгул

— До сих пор ты не производил впечатления глупца, Царь Аммонитянский. М-да. Твой отец, Царь Наас, был смелым и решительным человеком. Но не все рождаются для боя. Кто-то должен быть и пастухом. Вот только… — Адраазар прошел через притвор, поднял с гостевого ложа плащ, набросил его на плечи. — Жаль, что у пастухов слишком короткая жизнь. Особенно у тех, которых невзлюбил Царь Иегудейский. И забывают о пастухах гораздо скорее, чем о Царях и воинах. — Он решительно застегнул плащ, поправил верхнюю одежду. — Нам нужны сутки на сборы. Послезавтра утром, в последний день недели, мы уйдем из Раббата. Не хочу, чтобы твои подданные говорили, будто арамеи зря едят их запасы. Раз ты не собираешься сражаться, моим воинам нечего делать в Раббате. Арамеи привыкли отрабатывать пищу. — Он направился к двери, потом обернулся и спросил: — Ты ничего не хочешь сказать, прежде чем я уйду, Царь Аммонитянский? Аннон вздохнул:

— Ты так ничего и не понял, Царь Сувский.

— Возможно, — качнул головой Адраазар. — Но я дал клятву этому несчастному старику и намерен сдержать ее. Он резко развернулся и вышел. Оставшись один, Аннон растерянно оглянулся. Сейчас ему следовало быть сильным. Адраазар уходит, и случилось это раньше, чем рассчитывал Аннон. Теперь придется искать иной способ выбраться из Раббата. Он тяжело опустился на трон, ссутулив плечи и положив руки на колени. Старейшина, уговоривший всех стариков города убить себя ради того, чтобы женщины, дети и защитники Раббата смогли продержаться лишний месяц… Его вера была безграничной и естественной, как сама жизнь. Но разве Господу нужна смерть этих стариков? Разве не было иного пути? Или это еще одно испытание из бесконечной цепочки, конец которой теряется в его, Аннона, жутком будущем?

— Разве этого Ты хотел? — внезапно спросил он. Голос его звучал с той тусклостью, за которой легко угадывается сокрушительная ярость. — Почему Ты забираешь жизни невиновных? Почему Ты не защищаешь своих детей, как это делает Га-Шем? Почему избираешь на смерть нас, а не иегудейских воинов, что стоят под стенами Раббата? Что же Ты молчишь? Почему не ответишь мне? — Аннон поднял голову и обвел блуждающим, безумным взглядом пустой притвор. — Разве я и мои люди плохо служили Тебе? Разве хоть раз отвернулись от Тебя? Разве помыслили хулу на Тебя? Почему же Ты так больно ранишь? Отвечай! Или, по-твоему, я не достоин ответа? — Аннон поднялся с трона. Сам не замечая, он сжал кулаки с такой силой, что из ладоней, там, где в плоть впились ногти, выступила кровь. Лицо его стало белее снега. — Я должен умереть, но почему Ты лишаешь жизни остальных? — бешено закричал Аннон, хватая лежащий рядом с троном меч, вырывая его из ножен и затравленно оглядываясь, словно тот, с кем он говорил, находился в притворе. — Разве так Ты понимаешь Добро и справедливость? Или тебе мало одной моей жизни? Но тогда чем ты отличаешься от Га-Шема? Или… — крик перерос в безумный шепот. По щекам Аннона катились слезы, но он не замечал их. — Или, может быть, Адраазар прав? Любовь и Добро уже ничего не значат в этом мире? Может быть, мне следует утвердить тебя и себя, пройдя по Палестине, Арамее и Ливии с мечом, не щадя никого: ни ребенка, только рожденного, ни старика, ни скот? Превращая города в пепел, а плодородные земли в пустыни, сея, подобно Дэефету, ужас в сердцах иноверцев? Тогда Ты оставишь моих людей в покое? Ответь, я хочу знать! Или Ты презрел нас, и я напрасно взываю к тебе? Скажи мне, пока я еще верю в тебя!!! — заорал он, поднимая меч и рассекая пустоту. — Ответь, иначе, клянусь, я сам остановлю все и изберу иной путь! И пусть тогда три Земли твоих содрогнутся от ужаса! И пусть люди забудут о жестокости Царя Иегудейского, назвав ее добродетелью, и пусть в страхе шепчут по ночам детям своим: „Бойся прихода Царя Аммонитянского“! И пусть говорят мужья женам, старики молодым, дети родителям, а сестры братьям: „Вот всадник бледный. Имя ему — Смерть! И Ад следует за ним!“ Аннон остановился и огляделся вокруг. В глазах его отплясывало безумие. Налетевший порыв ветра всколыхнул занавеску. Аннон, и без того бледный, как сама смерть, вдруг побледнел еще сильнее. На лице его отчетливо проступили голубые дорожки вен. Пальцы разжались, и меч со звоном упал на кедровый настил. Аннон судорожно распахнул рот, схватился за живот и, медленно согнувшись пополам, рухнул на колени. Через мгновение он покатился по полу, сжимаясь от боли. Ему не удавалось даже закричать. Крик рождался в его животе, поднимался к горлу и там умирал, так и не прозвучав. Боль накатывала страшными спазмами, иногда отпуская, и тогда Аннон со всхлипом втягивал воздух. Страшней муки он еще не знал. Даже когда его ранили год назад, можно было терпеть, но эта боль… Так продолжалось минут десять, и вдруг все кончилось. Аннон лежал, сжавшись в комок, и жадно дышал. Глаза его были закрыты, когда же он открыл их, то увидел женщину. Белое облако висело в воздухе посреди притвора. Руки ее были сложены на груди так, словно она держала младенца, но ребенка не было. Аннон увидел лишь темное мутное пятно, тающее с каждой секундой. Он понял, что произошло, и прошептал пересохшими губами: