Иван Сербин - Гилгул

— Вы утверждаете, что я — лжец? — только и спросил убийца.

— Совершенно верно! Ваши познания в области древней истории поразительно поверхностны! Школьники пятого класса сведущи в ней куда более вас, милостивый государь! Вы не знаете самых элементарных вещей! И при этом у вас хватает наглости заявлять, что вы все видели своими глазами? Большей лжи мне слышать не приходилось за всю свою жизнь! Из каких фантастических книг вы набрались всей этой псевдоисторической бредятины? Откуда черпали свои, с позволения сказать, «факты»? Потрошитель улыбнулся еще шире и доброжелательней.

— Хорошо, профессор. Допустим, я плохо разбираюсь в древней истории. Но в новейшей-то истории я разбираюсь очень хорошо. И чтобы вновь не показаться вам голословным, задам один вопрос: вы помните свою студентку, стройненькую, хрупкую блондинку со второго курса, слушавшую ваши лекции как раз по истории Древнего Востока? Помните?

— Предположим, — надменно сказал профессор. — И что же?

— Ту самую, которая боготворила и историю, и вас заодно.

— И что же?

— Она уже сделала аборт? Или вам так и не удалось ее уговорить? Лицо профессора пошло красными пятнами. Он фыркнул от возмущения и прошипел:

— Вы на что это намекаете, милостивый государь?

— Я? Да Господь с вами, профессор, — театрально «изумился» Потрошитель. — Разве же я намекаю? Я как раз выражаюсь совершенно определенно. Или вы опять скажете, что мои слова не более чем наглые инсинуации невежды? Ошалевший от изумления Саша крутил головой, наблюдая за этой пикировкой.

— Ну, знаете… — профессор задохнулся от бессильного гнева.

— Знаю, — вдруг очень твердо оборвал его Потрошитель. — Вы — самый обычный чванливый идиот, начисто лишенный воображения. Качества, абсолютно необходимого хорошему ученому. Тем более историку! Вы — тупица, отрицающий все, что не вписывается в крайне узкие рамочки выдуманной вами же истории. Между тем, профессор, реальная история далеко не столь примитивна, как вы полагаете! Она сложнее, многограннее, интереснее и вместе с тем лживее. И если вам так и не удалось этого понять, значит, вы из числа «Плутархов»! Тех самых «историков», которые лишают будущего не только себя, это бы еще половина беды, но и своих детей, и детей своих детей, и детей их детей, и так до бесконечности. Вы убиваете память, вытравливая ее своими кривобокими баснями чище, чем кислотой. — Он на секунду замолчал, а затем продолжил: — В тысяча девятьсот девятом году, в Берне, тридцатилетний ученый Альберт Эйнштейн сказал доктору Рослину Д'Онстону…

— Кто этот Д'Онстон? — задыхаясь от возмущения, спросил профессор. — Никогда о таком не слышал.

— Это я, — ответил Саша. — В прошлой жизни.

— Так вот, — спокойно продолжил Потрошитель. — Эйнштейн сказал доктору Рослину Д'Онстону следующее: «Воображение важнее знания»! А уж Эйнштейн-то был очень неглупым человеком. Помните об этом, профессор. — Он отвернулся к окну, бросив через плечо. — А теперь уходите. Вы мне неинтересны. Профессор вылетел из бокса, словно на него плеснули кипятком. Саша автоматически кивнул и рванул следом.

— А ты, Гилгул, — по-прежнему через плечо добавил Потрошитель, — тщательнее выбирай себе спутников. Иначе мы зря потратим драгоценное время. Саша, не ответив, выскочил в коридор. Профессор стоял в лифтовом холле, нетерпеливо поглядывая на горящую стрелочку — сигнал вызова кабины. Всем своим видом он выражал смертельную обиду, похоже, что не только на Потрошителя, но и на весь мир, а уж на Сашу, устроившего ему подобный разговор, точно. Саша направился к нему, заметив краем глаза, как из палаты с аппаратурой выходит Юля.

— Профессор, подождите минуту! — крикнул Саша на весь коридор. — Не уезжайте. — Двери кабины открылись и закрылись, а профессор остался стоять. — Извините. Я не ожидал, что беседа примет столь резкие формы.

— Ничего, — пробурчал тот. — Вы-то тут совершенно ни при чем, молодой человек. Но, должен заметить, ваш подопечный не сахар. Намаетесь вы с ним.

— Я знаю, — согласился Саша искренне. — Но не могли бы вы сказать, что думаете о его рассказе? Насколько этот человек отступил от фактов?

— Да ни на сколько, — воскликнул профессор, снова краснея. — В том-то и дело, что к общеизвестным фактам он и не приблизился! В истории ваш подопечный, конечно, разбирается, надо отдать ему должное, но его интерпретация событий — это… это что-то дикое! Конечно, я допускаю правомочность существования различных версий, но не настолько же безумных! Надо иметь хоть малейшее уважение к трудам историков.