Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

У Северной развилки реки Плат-Ривер мы на одну ночь пристали к лагерю иммигрантов. Они лежали вокруг нескольких костров, разожженных в отрытых в земле углублениях, — мужчины, женщины и дети — на мешках с мукой и узлах с одеждой, не в силах устроить настоящий ночлег. Обувь на ногах у многих держалась лишь потому, что была привязана ремнями из сыромятной кожи.

— Что же станется с ними зимой? — спросил меня Гилберт.

Но я не мог ответить — было слишком тяжело произнести слово правды.

Мы с Гилбертом, как и другие члены нашей группы, предложили Святым столько еды, сколько могли выделить, и отдали им двух ослов — везти больных, ослабевших настолько, что идти они не могли. Обещали, что, как только доберемся до Долины Большого Соленого озера, вышлем им навстречу помощь. Утром, когда на востоке лишь забрезжила узкая полоска солнечного света, мы тронулись в путь. Каждый из нас решил добраться до Зайона как можно скорее. То был единственный шанс спасти этих людей.

Когда мы добрались до Большого Соленого озера, наши сердца распахнулись от чувства облегчения. За время нашего отсутствия город вырос, и, не явись мы сюда с неотложными новостями, мы остановились бы подивиться на достигнутый Зайоном прогресс. Но времени раздумывать и радоваться у нас не было. Мы с Гилбертом тотчас отправились домой, а Джозеф Янг поехал сразу же поговорить с отцом.

Что касается экспедиции с ручными повозками, здесь мой рассказ отличается от повествования моей дочери в опубликованном ею мемуаре. Когда Бригам услышал об опасностях, подстерегавших ни в чем не повинных иммигрантов, он затрясся от гнева. Он ругал тех людей — назначенных им представителей, неправильно истолковавших его слова. Разумеется, Пророк желал сделать эти экспедиции более экономичными, но он никогда не имел в виду рисковать хотя бы одной человеческой жизнью. Энн Элиза сомневается в искренности Пророка, утверждая, что Бригам с самого начала знал об опасностях и бедах, ожидавших иммигрантов. Это неправда, ибо я сам был свидетелем того, как в следующее же воскресенье в Табернакле Бригам говорил в своей проповеди, что каждый Святой Зайона должен сделать личный вклад в усилия по спасению новообращенных. Он резко критиковал людей, принявших от его имени столь безответственные решения. Он отрицал, что трудности и опасности, которым подвергаются иммигранты, суть испытания Господни. Он заявил, что все это, скорее, знак человеческой некомпетентности и равнодушия. Когда он произносил свою проповедь, шея его налилась кровью. Голос его раздавался — или так нам казалось — по всей Долине Большого Соленого озера. Невозможно отрицать искренность его гнева.

Мне следует прервать рассказ об иммигрантах с ручными повозками и описать свое возвращение домой. Разумеется, теперь мне надо было возвращаться в два дома: Лидия жила в Грейт-Солт-Лейке с Дайантой, а Элизабет — в Пейсоне, с Энн Элизой и Аароном, который за это время успел жениться на соседней девушке. Поскольку я приехал сначала в Грейт-Солт-Лейк, я в первую ночь после возвращения в Зайон остался со своей второй женой. Лидия приветствовала меня ласками, кормила вареным мясом, в доме было чисто, и постель была теплой. Всякий мужчина, долгое время живший в воздержании вдалеке от жены, знает, как желанно ее первое прикосновение при возвращении к ней.

Мне хотелось остаться с ней на весь день, на всю осень и на всю зиму, но я понимал, что должен ехать в Пейсон. У нас на Территории слово летит быстро. Не могло быть сомнений, что первая миссис Уэбб уже услышала новость о моем возвращении. Разлука для мужчины, конечно, столь же нелегкое дело, как и для женщины, и я понимал, что Лидия чувствовала себя вправе задержать мужа на несколько часов.

«Позволь мне немножко дольше притворяться, что ты весь принадлежишь мне одной», — вздыхала она. Эта просьба не была выражением эгоизма — всего лишь вздохом одинокого сердца. Мне было больно отказать ей. Я поцеловал свою жену на прощание и поехал прочь, чтобы увидеться со своей женой.

Возвращение домой в Пейсон было менее радостным. Разлука тяжело сказалась на миссис Уэбб. Я попытался утешить ее объятием, но, когда я поцеловал ее, ощутил едва различимое страдание в ее жестких, сухих губах.

— Как я скучал по тебе! — воскликнул я.

Мы с Гилбертом рассказали о бедственном положении иммигрантов и что нам необходимо сразу же вернуться, чтобы участвовать в их спасении. Тут моя былая нежность к миссис Уэбб возродилась и возросла, так как ее охватило глубокое сочувствие к ближнему.