Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

Последовавшие за тем недели принесли большие перемены в наше пейсонское «малое» семейство. Исповедальное собрание повлекло за собой еще одно, за ним — еще и еще, иные из них затягивались на целый день, и там люди признавались в самых невероятных грехах, даже в таких, о которых раньше и помыслить было невозможно. Среди Святых трудно было бы отыскать человека более верующего, чем моя мать, но ее беспокоил переворот, вызываемый этими собраниями. «Не понимаю. Люди лгут о том, что они лгут, — замечала она. — Нельзя произвести впечатление на Бога, добавляя себе грехи».

Моя мама сейчас переживала новые трудности, ибо Аарон сдержал свое обещание и его запечатали с Конни Майтон в Доме Облачений. Церемония была безрадостной, пришли немногие, не было и меня — я оказалась слишком мала для участия в ней. Потом мама угостила свою новую дочь и миссис Майтон кремовым тортом, которого миссис Майтон съела настолько больше, чем ей полагалось, что маме досталась всего одна ложка. (Почему это застряло у меня в памяти, понять не могу, но вот вам опять-таки — это же правда!) После ужина Аарон принялся навешивать одеяло на протянутую через всю комнату проволоку. Конни должна была занять мое место на его кровати, а я — спать с мамой. И в эту первую ночь, когда я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти положение поудобнее и затыкая уши, чтобы не слышать странных звуков, доносившихся из-за одеяла, я узнала, что матрас моей мамы был не более удобен и мягок, чем дно пересохшей реки: она отдала своим детям матрас получше, ни разу ни словом не обмолвившись об этой жертве. Такой вот женщиной и была моя мать — всегда и во всем, хочу я здесь заметить со всей прямотой и ясностью.

Только что женившись и осознав всемогущество греха в нашем сообществе, Аарон присоединился к компании людей, взявших на себя задачу обеспечивать искупление грехов. То были страшные дни в Пейсоне. Хотя меня теперь занимали превратности раннего девичества, я ясно видела, как меняется климат в поселке, и я вовсе не имею в виду окончание зимы и приход весны. В первые месяцы 1855 года исповеди все еще продолжались. Тех, кто отказывался исповедаться или, исповедуясь, заявляли, что исповедаться им не в чем, вытаскивали на собрания молодые люди — мой брат в их числе — и перед полным залом равных им поселенцев во весь голос требовали, чтобы они раскаялись. «Вы не лучше, чем все мы — здесь присутствующие!» — орали им. Этим бесчинствующим толпам даже в голову не приходило, что какой-нибудь мужчина или женщина способны были вести вполне добродетельную жизнь, и поэтому не могли предложить на исповеди грехи для всеобщего обсуждения. Наша Церковь многие годы — задолго до появления Старейшины Хоуви — направляла нас к безгрешной жизни. Я не возьму на себя труд указывать на отсутствие во всем этом простейшей логики.

Вечерами Аарон снимал со стены папино ружье и выходил обкладывать грешников, точно крупного зверя. Конни, должна с сожалением заметить, была слабая, мягкая девушка, с подергивавшимся, как у кролика, носом. Она попискивала из своего угла комнаты: «Когда ты вернешься?» Казалось, это ее любимая фраза. Когда Аарон отсутствовал, я приглашала ее посидеть вместе со мной и мамой у очага, однако она предпочитала пребывать на своей стороне одеяла, проводя время не знаю каким образом, хотя порой до нас с мамой доносился всхлип, и мы поднимали глаза от шитья и обменивались взглядами.

Однажды я спросила Аарона, когда он вошел в дверь, раскрасневшийся и возбужденный, куда он уходил? Он повесил ружье, словно охотник, вернувшийся домой после того, как успешно завалил зверя, и ответил: «Заботился о том, чтоб мы все спаслись». Благородное стремление — однако, исходя из уст мальчишки, который всего несколько месяцев назад притворялся больным по воскресным утрам, чтобы не идти в церковь, такие слова звучали, на мой неискушенный подростковый слух, по меньшей мере неискренне.

Мне нет необходимости говорить вам, что не потребовалось слишком много времени, чтобы такая обстановка принуждения к исповеди обернулась своей обратной стороной. Очень скоро уже не просто собственные души подвергались очищению, но соседи стали обнаруживать, что живут рядом с грешниками — прелюбодеями и ворами. Чуть ли не каждый житель Пейсона услышал, что он в какой-то момент оказался жертвой того, кого ранее полагал своим другом. Этого оказалось достаточно, чтобы над Пейсоном надолго сгустилось облако подозрительности. В то самое время, как грешников заново крестили в речушке, их мысли были заняты опасениями, как бы чего не случилось с их вещами, оставленными на берегу.