Лев Гроссман - Кодекс

— Пойду раздобуду что-нибудь поесть, — сказал Эдвард через некоторое время.

— Тут за углом, на Вандербильта, есть китайская закусочная. «Цветник Ва».

Он взгромоздился на ноги.

— Тебе что взять?

— Номер девятнадцать, курицу с чесночным соусом. И паровые клецки. И еще «колы», если найдешь.

Около полуночи Эдвард понял, что уснул сидя, с запрокинутой головой и разинутым ртом. Пустые коробочки из-под китайской еды выстроились в углу кухонной зоны. На столе у Маргарет стоял стакан с непрозрачной жидкостью цвета лайма.

Она работала с той же энергией и сосредоточенностью, что и шесть часов назад. Груда нетронутых книг слева от нее уменьшилась, куча ободранных справа выросла. Эдвард смотрел на нее и думал, сколько же ночей она провела вот так, до самого рассвета, когда никто не следил за ней, как он сейчас. Она держалась на одной только воле, у нее был свой внутренний двигатель, о принципах работы которого Эдвард мог только догадываться. Ему пришло в голову, что вот такой продолжительный, маниакальный, мазохистский трудовой акт для нее, наверно, и есть счастье. Он сам норовит увильнуть от работы, а у Маргарет, кроме работы, ничего нет. Да и нужно ли ей еще что-то?

Он встал, уперся руками в бедра и выгнул затекшую, спину.

— Проснулся? — не поворачивая головы, сказала Маргарет.

— Да я и не спал вроде. Что это ты пьешь?

— «Том Коллинз», только без водки. Мне нравится эта смесь, — с легким смущением сказала она.

Он посетил ванную — к пластмассовой душевой кабинке прилип длинный темный волос Маргарет, — убрал остатки ужина, подошел к футону посмотреть на листы и слегка обалдел.

— Вот это да. — Теперь их там лежало штук двадцать — тридцать, в разных стадиях сохранности. Одни, как и первый, остались почти нетронутыми, другие когда-то были сложены вдвое или втрое, чтобы войти в переплет более мелких книг, третьи пострадали от влаги и окисления. Их цвет разнился от желтовато-сливочного до колера жженого сахара. Некоторые так испещрила плесень, что они напоминали карты лунной поверхности.

Самым лучшим — тем, что имело для него хоть какой-то смысл, — были заставки: Н, превращенное в каменный замок, F в виде приземистого дерева. Животные обладали более яркой индивидуальностью, чем люди: рвущиеся в погоню гончие, кроткие овцы, серьезные, благочестивого вида лошади. На одном листе у нижней границы текста изогнулась с улыбкой красная саламандра. Краски, живые и яркие, казались еще не просохшими и порой накладывались так густо, что страницы под ними сморщились.

Маргарет в конце концов сжалилась над ним и тоже подошла посмотреть.

— Есть что-то странное в этих картинках, — сказала она, — но я никак не могу понять что. Выглядит так, будто писец и иллюстратор — одно и то же лицо, что не совсем обычно, но, в общем, и такое встречалось. Качество миниатюр очень высокое. Взять это голубое небо — краску делали из толченой ляпис-лазури, которая ввозилась из Афганистана и ценилась на вес золота.

— А то, что здесь написано, ты можешь прочесть?

— Конечно.

Эдвард осторожно присел на край матраса.

— Ну и о чем там речь? — спросил он нервно. — Это действительно «Странствие»?

— Думаю, да. По крайней мере частично. Я пока не успела вчитаться как следует.

— Что значит «частично»?

Она нахмурилась, и обращенные вниз уголки ее рта опустились еще ниже.

— Слишком рано давать какие-то ответы. — Она взмахнула рукой, в которой так и держала скальпель. — Я ведь читала по диагонали, по ходу дела. Встречается кое-что незнакомое — то, чего нет в опубликованном позднее тексте. В этой версии гораздо больше места отводится ребенку лорда, которого убили, пока отец охотился на рыцаря-оленя. Целые страницы уделены рассуждениям о том, каким героем он мог бы стать. Сантименты. Или вот это. — Маргарет указала на одну из страниц. — В своих странствиях лорд встречает женщину, которая дает ему семечко. Он принимает ее за Святую Деву, но из семечка вырастает гигантское дерево, на ветвях которого гнездятся демоны.

— А как насчет тайного послания, этой самой стеганограммы?

Она потрясла головой.

— Даже не знаю, где искать ее, Эдвард. Если она существует, то может быть где угодно. Стеганограммы зашифровывали в рисунках, надписывали невидимыми чернилами, накалывали булавкой или использовали различные алфавитные коды. Каждое слово может обозначать букву, каждая буква — слово, в количестве букв одного слова тоже может быть зашифрована буква. Средневековые шифровальщики были очень изобретательны. Гервасий провел какое-то время в Венеции, а венецианцы в средневековом мире слыли мастерами криптографии.