Сергей Донской - Матёрый

Суля на улыбки был не очень щедр — фиксы, хоть и золотые, не слишком располагали к веселью. Были бы зубы в драке потеряны, а то…

В позднем отрочестве он задумал стать бандитом.

Кличку себе придумал — Сулейман, собрал кодлу.

Поначалу они только карманы алкашам чистили да у припозднившихся женщин сумочки отбирали, а потом и настоящее дело подвернулось. Завёлся в округе один коммерсант, грек по национальности. Кафешку держал, пару чебуречных. К нему-то и вломились юные разбойнички в шапочках с прорезями для глаз. Он один дома был — бабы его с утра по своим бабьим делам разбежались. Наставили ребятишки на него две поджиги, один настоящий обрез и стали дознаваться, где деньги лежат. Грек сразу отдал штуку, а налётчикам показалось мало. Скрутили его проволокой, заткнули рот и приступили к пыткам. Например, утюг в ход пустили — тогда про этот способ даже анекдоты ходили. Потом ногти срывали плоскогубцами. А под конец стали убивать, потому что денег у грека больше не оказалось, а значит, и жить ему было больше незачем. Резали его ножами, найденными в кухонном шкафу, все по очереди. Плакали, блевали, но резали. На прощание дали друг другу разные страшные клятвы и разошлись по домам.

А недели через три всех трех мушкетёров вычислили. Один крендель свою долю взялся просаживать в том самом кафе, которое принадлежало недорезанному коммерсанту. Живучим он оказался, падла. Или кухонные ножи

— тупыми. В общем, не повезло на» лётчикам. Большие сильные мужики выловили их поодиночке и привезли ночью в кафе. Двоих заживо сварили в электрическом чане на кухне, а Сулю в кипяток только по колени окунули — пожалели. Он был тогда светловолос, упитан, щеки носил румяные.

Зачем такой товар портить, сказал грек, остановив жестом своих заступников, и принялся неловко расстёгивать ширинку перебинтованными руками.

Товар все-таки испортили — выбили Суде передние зубы, не поверили его слёзным обещаниям, что кусаться не будет. У проклятого грека оказалось много друзей и родственников, поэтому несколько суток, проведённых в подсобке кафе, запомнились Суде необычайно ярко, хотя, конечно, мемуары на эту тему он писать не собирался. Изуродованные ноги и вставные зубы тоже не давали забыть о печальном опыте.

Суля с ненавистью взглянул на раскалённое добела солнце и спросил у Комиссара:

— Пиво в холодильнике осталось?

— Последние две банки выцепил.

— Тогда водки притащи, что ли.

Комиссар рассудительно ответил:

— Пусть сначала Хряк свалит, потом и отметим его отъезд.

— Ага! — злобно буркнул Суля. — Как же! После него всегда хоть шаром покати. Он лучше гаишникам за перегар сотенную отстегнёт, чем нам хоть каплю оставит.

Комиссар поскрёб ощетинившуюся голову, забравшись пальцами туда, где за надбровным дугами начинался лоб, и сокрушённо вздохнул.

При своей явно уголовной наружности он рос жизнерадостным, компанейским, добрым юношей. Если и бил кого-то, то не по злобе, а из нужды. Когда сигарет или чипсов страсть как хотелось, уже почти двухметровый, но ещё несовершеннолетний, подходил Комиссар к одинокому прохожему на ночном пустыре и вежливо предлагал: дядя, гони монету, а то у меня нет. Дяди не могли отказать трогательному подростку, что-нибудь да подавали. Но однажды — хлоп! Комиссар приоткрыл один глаз, а по голове опять — хлоп! И ещё, ещё.

Толком он тогда так ничего и не понял, кроме того, что было очень больно и обидно. Комиссар сильно изменился после злой шутки, которую сыграли с ним в темноте. Растерял сразу половину природного добродушия, разочаровался в действительности, даже в бога верить перестал.

В отличие от Сули он не с сопливыми дружками пошёл ножичками махать, а прибился к людям вполне серьёзным и конкретным. От той поры, когда Комиссар злодействовал в далёком городе Ростове-на-Дону, осталась у него на память драгоценная цацка, с которой он не расставался.

Разбойничать ему в принципе нравилось, да только опасное это было занятие — сегодня ты кого-то шлёпнешь, а завтра — тебя. Поэтому, поднабравшись опыта, Комиссар пошёл на дело, заранее зная, что оно станет последним. Их банда долго пасла подпольного скупщика ювелирных украшений, а накануне намеченного «скока» Комиссар взял его квартиру сам, поскольку досконально знал, какие меры безопасности применяет клиент. Перед смертью ювелир, надеясь вымолить себе пощаду, отдал грабителю самую драгоценную вещицу из своей коллекции.

Была она исполнена в виде громадной золотой стрекозы. А история, прилагавшаяся к ней, выглядела не менее впечатляюще.