Аксинья Дмитриевна зятя своего не любила,
ожидая от него неприятностей для дочери,
в тот грозовой августовский вечер
она вдруг разложила пасьянс один раз, другой,
а потом заголосила, как по мёртвому:
– Убил он, убил доченьку мою!
Внуки уставились на старуху, раскрыв рты,
и тут на улице раскатисто ударил гром,
за окнами вспыхнула бледным светом молния,
все услышали знакомое ржание,
гурьбой кинулись во двор —
конь стоял у дверей хлева нерассупоненый,
с обрывками упряжи на спине и на боках,
судорожно храпел и бил землю копытом.
– Господи! Убил наконец-то, дьявол поганый! —
голосила сухонькая Аксинья Дмитриевна,
стоя на крыльце и потрясая своей клюкой. —
Будь ты проклят, убивец ты чёртов, тьфу, тьфу!
И тут широкими шагами из дождя вышел дед.
Он был страшен.
Степанов навсегда запомнил его мучнисто-белое лицо,
отчаянный взгляд, сорванный чужой голос,
которым дед негромко распоряжался.
В доме появились соседские мужики,
кто-то подъехал на грузовой машине
и снова умчался куда-то в дождливую темень.
Всё как-то сразу выяснилось.
Степановы возвращались короткой дорогой,
бабушка дремала, дед правил,
и тут на косогоре конь поскользнулся,
на мокрой глине телегу юзом повело вбок,
оглобли встали наперекос, пугая коня,
дед решил рвануть вперёд,
конь прыгнул что было сил,
порвал постромки и ускакал домой,
а дед с бабушкой остались барахтаться
под перевёрнутой телегой.
Дед командовал спасательной операцией сам,
только в городе выяснилось,
что всё это время он оставался на ногах
с открытым переломом руки.
Бабушке досталось куда больше —
рёбра, голова, что-то ещё внутри,
чего Степанов по малолетству не упомнил.
Но ничего, со временем всё заросло,
конь так вообще сильно не переживал —
а не хрен ездить в дождь по мокрым косогорам.
Лошади в деревне живут недолго.
Лет через пять конь постарел, осунулся, засопел,
ветеринар посоветовал деду
сдать его поскорее на мясо.
Ранним осенним утром дед надел уздечку,
погладил шелковистые когда-то бока,
и они пошли вдвоём по улице за деревню —
печальный дед и его покорный товарищ.
Вернулся дед к обеду один, пьяненький,
он долго плакал, сидя на крыльце,
такой несчастный и пришибленный
в своём немодном пиджаке
и старых разбитых сапогах.
Коня убивали прямо при нём —
завели в специальное стойло,
ударили молотком между глаз,
перерезали жилистое горло —
и понеслась коняшкина душа на небесный выпас.
Телега дедова со временем рассохлась и сгнила,
упряжь долго висела на сеновале, пока не истлела.
Нового коня деду больше не дали,
главврач выделил ему от щедрот
новенький блескучий велосипед,
пообещал со временем мотоцикл с коляской.
Но все эти чудеса цивилизации
деду толком так и не пригодились,
в восемьдесят четвёртом прибрался и он,
отмучившись полгода в психинтернате.
И осталась в памяти Степанова
живая картинка со звуком —
утро, дед идёт по двору, ведя коня в поводу,
и топот конских копыт,
вплетаясь в ритм и шарканье дедовых шагов,
звучит так мягко, так приятно и знакомо,
что хочется выглянуть в окно, чтобы увидеть,
как уходят оба они в туманную даль —
трудяга-конь и его старый хозяин.
– Когда б имел златые горы
и реки, полные вина,
всё отдал бы за ласку, взоры,
чтоб ты владела мной одна…
Много ли для счастья надо?
Удивлю я вас, наверно.
В детстве пас коровье стадо —
прут да томик Жюля Верна.
Зачитаешься романом
и шукай потом корову…
День в раздолье первозданном —
ночью спится сном здоровым.
Хлещет ливень ли, жара ли —
а куда деваться в поле?
Комары, бывало, жрали
так – закуришь поневоле.
Убежать нельзя – стыдоба.
Ты теперь – стратег и тактик,
на коровах голос пробуй,
вырабатывай характер.
Совесть свежая, без пятен,
память как ведро пустое.
Ты один, и мир понятен,
ясен, чист, и прост, и строен.
Опыт мал – полно фантазий,
лес живою сказкой дышит.
Небо радуга раскрасит,
очень хочешь – трогай с крыши.
В гонке вечной с веком прытким
так и тянет разреветься —
есть теперь всего в избытке,
да сбежало счастье в детство…
Всё правильно – бывает погода,
то бишь годное для жизни состояние природы,
а бывает погода с приставкой НЕ —
Читать дальше