Раб согласился. Рано поутру накупил он, что надо было накупить, захватил, что надо было захватить, и пешком пустился в путь прямо в Ченлибель. Как говорится у нас, чарыхи натянул и жилы из земли вытянул, в общем, одной ногой здесь, другой — там.
Что ни день, то новая остановка, что ни ночь — новый привал; долго ли шел, коротко ли, через равнины и горы, и по долам и оврагам, но, наконец, добрался до Ченлибеля. Только показался он в окрестности, дозорные схватили его и повели прямо к Кероглу.
— Сын мой, — спросил тот, — кто ты такой? Чем занимаешься? Откуда идешь?
— Кероглу, — ответил раб, — иду я из Аравии, я раб. Зовут меня Имирзой. Много я наслышался о тебе, пришел проситься к тебе в удальцы.
Оглядел Кероглу его с ног до головы. Видит перед ним человек богатырского сложения, с могучими руками и здоровенными ногами. Шея у него как у быка. А сам черный-пречерный и на черном лице белеют только глаза да зубы.
— Ладно, — говорит он, — а умеешь ты рубить мечом, стрелять из лука, скакать на коне?
— Нет. Я всегда был рабом. Жил тем, что работал в хозяйстве у разных людей. Научите, и я выучусь.
Оглянулся Кероглу, посмотрел на удальцов. Видит все уселись в кружок, а Демирчиоглу расположился совсем рядом с рабом.
Крикнул Кероглу:
— Эй, послушайте, дайте мой саз!
Ему протянули саз. Повернулся он к Демирчиоглу и сказал:
— Демирчиоглу!
— Что, джан Кероглу?
— Возьми руки этого человека в свои, а глаза свои устреми в его глаза. Я буду играть и петь. Будешь смотреть. Если звуки и песни найдут отклик в его душе, значит он человек прямой, благородный, вскормлен честным, чистым молоком. Если же нет, знай, что он подлец из подлецов.
Взял Демирчиоглу в свои руки ручищи раба и вперил взгляд в его глаза. Прижал Кероглу к груди трехструнный саз и запел. Послушаем, что спел:
Ответь по чести, сын араба, мне:
Прощался ль ты с судьбой когда-нибудь?
За друга своего хотя бы раз
Рискнул ли головой когда-нибудь?
Эйваз сидел возле Кероглу. Оглянулся Кероглу, посмотрел на него. Потом повернулся к рабу и запел снова:
Пятнадцать лет Эйвазу моему.
Он смел, не поддается никому.
Средь скал крутых на свет или во тьму
Носился ль бурей ты когда-нибудь?
В сраженьях собирает дань мой сын,
Громит Алеппо, словно властелин.
Когда врагов — полки, а ты — один,
Вскипал, как вал морской, когда-нибудь?
Вступив в жестокий бой, в кровавый бой,
Сравнял ли горы с черною землей?
С чужой, на меч надетой, головой
Кончал ли честно бой когда-нибудь?
И к самой грани смерти подскакав,
Вытаскивал ли друга за рукав?
Перед врагом, от страха зубы сжав,
Не трусил ли порой когда-нибудь?
Не оставляет Кероглу долгов.
Я чудеса в бою творить готов.
Сносить одним ударом семь голов
Ты сможешь ли, мечом, когда-нибудь?
Песня была спета. Демирчиоглу сказал:
— Кероглу, слова твои как бесценный жемчуг. Равных им не сыскать. Только у этого бедняги не увидел я и тени перечисленных тобой достоинств.
— Эх, брат, — сказал Кероглу рабу, — коли звуки моего саза, мой голос, мои песни не тронули твоего сердца, из тебя настоящего удальца не выйдет. Но я не из тех, кто поступает подло. Руку, что в надежде ухватилась за полы моей одежды, я не оттолкну. Оставайся, ешь, пей. Живи с удальцами, садись и вставай с ними, выучись боевому искусству. Если выучишься — хорошо, нет — не беда.
Так раб и остался в Ченлибеле. Теперь оставим его тут с удальцами. О ком бы рассказать вам? Об Ахмеде-таджирбаши.
Наконец наступил день, когда караван Ахмеда-таджирбаши с товарами подошел на пятнадцать-двадцать агаджей [110]к Ченлибелю. Подал знак Ахмед-таджирбаши, и караван остановился. Сам же он, взяв начальника своей стражи, проводника каравана, нукеров и лучших людей из охраны, поднялся на вершину холма. Приставив правую руку к глазам, острым взглядом окинул он окрестности и тотчас заметил дозорных в сторожевой башне Ченлибеля. Повернувшись и указав на них своим спутникам, он сказал:
— Видите? Дозорные Кероглу глаза свои проглядели, наблюдая за дорогой, но так ничего и не увидели. — Тут Ахмед-таджирбаши и добавил хвастливо: — Вы-то не увидите. А от моих глаз птица и та не укроется.
Рассказывают, что и впрямь Ахмед-таджирбаши был очень зорок. В детстве мать заставляла ходить его все по коврикам до по коврам. Ноги его не касались голой земли. Потому, говорят, у него и были зорки глаза, как у дикой кошки.
Читать дальше
