Gradinarov - bratia

– Наверное, жалеть тунгусов будешь, как отец! – не раз говорила Катерина, наблюдая, как сын возится с куклой. – Дай бог, чтобы жалость не выветрилась с годами. Чтобы, взрослея, не воспринимал тунгусов, как игрушку, а как себе подобных.

И Екатерина, и Киприян выискивали у сына или придумывали свои похожести. Считали бровки или губки, ушки или глазки своими. Но находили пока мало, в душе огорчались, но молчали. Мария Николаевна горечь замечала на их лицах. Пыталась успокоить и Катерину, и Киприяна.

– Я-то с детьми не первый год вожусь, кое-что заметила в их росте. Не надо огорчаться! Все станет на свои места. Сашок растет и ввысь, и вширь. А красивость – это привычка. Привыкаешь к человеку, и все изъяны становятся незаметными, а иногда даже красивыми. Потому что они присущи только одному человеку. А это уже достоинство! Ваша красота в нем еще распустится. Да и не то главное. Вы посмотрите, как он смеется! Редко, но красиво. Как тятя родной! Ему бы бороденку приставить, и будет копия деда Даниила. Мужиков ведь не за красоту ценят, за ум!

Со временем ребенок становился капризным и упрямым. Екатерина сначала думала: это болезни роста. Придет понимание: что «хорошо» и что «плохо». И мальчонка определенно станет проявлять свой характер, будет знать, как правильно поступить в том или ином случае. Но мальчик развивался, а капризы и упрямство становились устойчивыми и трудно гасимыми. Нередко их останавливали только болью, шлепком ладони по маленькой пухленькой заднице. Шлепок всегда получался громким и болезненным. И только почувствовав боль, малыш прекращал уросить и выполнял требования родителей. Выполнял, но закусив нижнюю губу и брызнув слезами из хитроватых глазенок. Мать с тревогой смотрела на характерные плешины на голове сына и гадала, чем же они зарастут: мягкими, густыми, как ягель, кудряшками или жидким, непокорным, как у мамонта, волосом? А мягкость или жесткость волос – оттенок характера человека. Пугала Катерину и Киприяна Михайловича усиливающаяся жестокость сына. Где он видел песца, попавшего в капкан, или куропатку в силке – никто не ведал, но кукольному тавгийцу стал связывать ноги веревкой, одевать веревочное кольцо на шею и нещадно бил руками. Екатерина отбирала связанного по рукам и ногам тавгийца, восстанавливала деформированное его лицо, распутывала веревку и клала куклу на полку. Александр тянул руки за куклой и кричал: «Дай!»

– Не дам! Ты бьешь Мотю, ему больно. Он плачет и не хочет с тобой играть! – отстаивала игрушку обеспокоенная мать.

Сын ногой стучал по полу и неистово орал: «Дай!»

– Куклу мучить будешь? – смотрела в глаза мать. – Я тебя спрашиваю: бить Мотю будешь?

Кричит, упрямится, не хочет слушать мать, не хочет отказаться от жестокой забавы. Характер держит. Чтобы избавиться от надоевшего ора, мать уступает и протягивает куклу. Он роняет ее на пол и снова топчет ногами, вымещая собственную злобу на игрушечном человечке. Он своим, впитывающим хорошее и плохое, умом уже, вероятно, ощущает в себе чуть тлеющие угольки власти над игрушкой, похожей на самого себя. Может, и не понимает, а жестоким инстинктом измывается над ней. Снова ладонь матери больно досаждает сыну, да так, что тот прекращает издевку и слышит только свою боль. Катерина понимает, что только насилием можно погасить у сына его насилие. А бить сына для матери кажется большой грех. Она всегда просит прощения у Пресвятой Богородицы и помощи в становлении сына.

А вечером, когда укладываются спать и перед глазами нет дневных раздражителей, Екатерина начинает сыну читать сказки. Потом тихо мурлычет песенку. И засыпает малыш, вздрагивая во сне. Затем она перекладывает спящего в кроватку и перед иконой читает «Отче наш». Завершив молитву, осеняет крестом Александра, а после – себя и засыпает с добрыми надеждами на завтра.

*

Мария Николаевна забегает к Екатерине чаще, когда нет Киприяна Михайловича. Помогает делом и советом. Сегодня пришла радостная с доброй вестью, что собирается с младшей сестрой Еленой на весну и лето в Томск.

– Последним обозом из Туруханска дойдем до Енисейска, а там на тарантасе – до Томска. Думаю вернуться последней баржой. Через год Елене в школу. Пусть привыкает к городу.

– Завидую тебе, Машенька! Я сама уже лет семь как из Томска. А мама с вами собирается?

– Нет! Отец Даниил говорит, что на будущий год поедут.

Мария Николаевна показала вязание. Катюша смотрела, ахала и восторгалась ее работами.