Gradinarov - bratia

Со стороны Караульной послышался недалекий лай собак, пропал и снова повторился.

– Кого-то нелегкая несет середь ночи, – недовольно заворчал Степан Буторин, – будто дня светового не хватило. Спали бы спокойно в избе в Караульной, а утречком на собак – и в дорогу.

– А может, человек торопится по иному делу! – возразил Иван Маругин.

– И такое мотет! – согласился Степан.

Через несколько минут у первого костра кто-то осадил упряжку.

От собак шел густой пар. Они жадно хапали снег. Человек встал с нарты, привычно сбросил на санку сокуй и подошел к плотникам:

– Здорово, мужики! В ночь уходите?

– Да! В двенадцать! А чего хотел? – полюбопытствовал Буторин.

– Мне Сотников нужон. Весточку я от Катерины Даниловны привез. Кличут меня Кокшаровым. У меня станок на левобережной протоке.

– А зачем так собак гнал?

– Боялся, разминемся. Темно, мог ненароком проскочить.

– Счас я позову, – вызвался Степан Варфоломеевич.

И ушел в сторону станка. В небе горели звезды. Над угором трепетало северное сияние.

– К утру мороз соберется, – решил Степан, запахивая полы ямщицкого тулупа.

У дома Прутовых топтались юраки во главе с Сурьманчой. Дверь избы открыта. В сенях, поперек двери, лежала собака. Степан переступил и постучал во вторую дверь.

– Заходи! – услышал женский голос.

Степан, согнувшись, вошел в переднюю. Гость прощался с хозяевами. Сотников уже одет и глядел на часы. Кукушка прокуковала десять.

– Пора! Спасибо за гостеприимство, – поблагодарил Киприян Михайлович.

– Мы выйдем позже, к обозу, – предупредила Полина Кузьминична, – собирайтесь.

– Ты чего, Степан? – спросил купец.

– Прибыл на собаках нарочный из Дудинского, Екатерина Даниловна что-то передала. Кокшаровым назвался.

– Это наш крестьянин. И станок фамильный называется Кокшаровским, – пояснил Илья Прутовых.

– Знаю. Крепкий хозяин. Не раз встречались. – загорелся Киприян Михайлович. – Я его отправлю к вам, Илья Андреевич. Примите его, покормите собак, а переночует в балоке с Иваном Маругиным. Мы к обозу.

Полина Кузьминична подбросила дров в печку и поставила варить оленье мясо с крупой. Илья Андреевич порубил сига, бросил в чан с водой и поставил на печь:

– Пусть закипает, муку потом всыплю! – предупредил хозяйку.

Киприян Михайлович простился с Сурьманчой и направился к упряжкам. В свете костра увидел Кокшарова:

– Здравствуй, Афанасий! Ты что по ночам мотаешься?

– С Дудинского иду. Почту везу. Герасимов попросил. Тебе от супружницы подарок. Низко кланяться велела вместе с сыном.

– Спасибо и тебе, и ей. А сейчас иди, поужинай у Прутовых. И собак заодно покорми. Спать будешь в балоке.

Сотников у огнища открыл пакет и стал читать: «Дорогой и любимый наш муженек и тятя, с любовью и нежностью к тебе твоя Катя и сын Александр».

У Киприяна Михайловича на лице загуляла улыбка и радость. От волнения он сделал передышку. Глянул в небо, где зависло трехцветное полярное сияние. Три цвета почти слились: «Это я, Катя и Сашка», – радостно подумал он и принялся за письмо.

И так из месяца в месяц, из года в год!

А в Дудинском все шло своим чередом. Каждый год привносил что-нибудь свежее в привычную жизнь купцов. Растущий сын Киприяна уже не только ходил ножками, но и ловко тупотил по комнатам, забегал даже на половину дяди Петра. У того в горнице, на стене, завешанной китайским ковром, висели казацкая шашка, английский штуцер, натруска с порохом, кошелек с пулями. Петр Михайлович, возвращаясь домой из своих странствий, тщательно чистил ружье, если даже никто из него ни разу не выстрелил за время его отлучки, отдавал плотникам наточить шашку, чистил дегтем свои яловые казацкие сапоги, открывал шкаф и смотрел с гордостью на свою рубашку и шаровары с желтыми лампасами.

Маленький Сашка на половине Петра шел в горницу и тянулся ручонками к оружию. Он забегал каждый день, жадными глазенками таращился на недосягаемые игрушки и тянул ручонки кверху Вскоре стал понимать: оружие все ближе и ближе опускается вниз. Иногда дядя Петя давал поиграть пулями, потом заставлял Сашку собирать их в кошелек. И еще мальчонка любил забавляться небольшой куклой – тавгийцем, подаренной ему Хвостовым. Он даже звал его коротко – Мотя. Человечка, вполовину меньшего, чем сам, он мог раздевать, неумело одевать маленькую ровдужную парку, расшитые бисером бокари и, главное, мог с ним о чем-то толковать на только самому понятном языке. Целовал его, обнимал и укладывал с собой в зыбку спать.