Gurulev - Rosstan

Степан рассказывает, и Касьян ясно видит, как всплыл впезапно в снежной пыли медведь, рявкнул и поднял на охотника когтистую лапу, но кинулась вперед собака и покатилась, хрипя, с разорванным боком. Охотник хотел укрыться за спасительное дерево, но подскользнулись ноги, обутые в раскатанные олочи. Только заплечная накидка осталась в лапе зверя. Благо накидка была пришита слабо и неумело.

– Подтянул бы тебя косматый за накидку – не ушел бы, – говорит Касьян.

– Известно.

– Не мешай, Касьян. – Семен шелестит бумагой, заворачивает новую самокрутку. – Говори, Степан.

– Да уж вроде все рассказал… Пока я в сторону отползал да ружье в снегу шарил, медведь вторую собаку убил и ушел. Тут уже ночь – решил я утра ждать. А сам боюсь. Не сплю. Думаю, воротится хозяин, что я с тозовкой сделаю.

– Не воротился бы.

Степан на слова Алексея внимания не обратил.

– Ночью опять снег. А утром блудить начал. В своих следах не разберусь. Да и не пойму – то ли мой вчерашний это след, то ли кто раньше ходил. Не могу понять, где я, да и только. Четверо суток шатался, пока на это зимовье не вышел. А уж думал – замерзну. Когда зимовье нашел, решил – никуда не пойду. Людей буду ждать. Тем более в зимовье кой-какая еда была. Да и страшно в сторону отойти. Поверьте, за сушиной боялся сходить, поленницу жег.

Семен вздыхает по-стариковски.

– Эх, жизнь наша… Вот в городе женщины воротники всякие носят и не знают, как они достаются. Их бы сюда, в тайгу.

В зимовье накурено, тянет дымом из прогорелых боков печки. У Петра першит в горле, он кашляет.

– Дверь приоткрой. Сядь к двери, – заботливо советует Ольга.

За бревенчатой стеной дышит тайга. Тонко сочится ветер в щели избушки, в узкий притвор двери наметает снег.

Тихо стало в зимовье. Степан все сказал, а другим сейчас ничего говорить не надо: слова утешения – пустые слова. Каждый о своем думает. Касьян внимательно, будто впервые увидел, посмотрел на Петра. Может, и этого парня такая же, как и Степана, судьба ждет. Помытарится и снова уедет в свой город.

Но Петр словно услышал Касьяновы мысли, чуть заметно Касьяну головой кивнул: не бойся, дескать, не испугался я.

Городской Степан в город уедет, а он, Касьян, Чанингу оставит и в Беренчей укочует.

Касьян почувствовал себя так, словно поймался на чем-то не совсем порядочном, но оправдание чему легко найти. Память услужливо зажигала огоньки над недавно прошедшими днями, и Касьян то видел запруженную ребятишками беренчеевскую улицу, то уныло-пустую Чанингу, то многоголосую толчею беренчеевского магазина, то опять Чанингу.

«Болею я, что ли?» – подумал Касьян. Поднялся с нар и вышел на улицу. Одному на улице хорошо думать. И здесь мысль о переезде уже не показалась ему ни внезапной, ни в чем-то стыдной. Жаль только, он Алексею о переезде еще не сказал, все удобного случая искал.

Касьян присел на почерневший от дождей и времени чурбак. В тайге затухает короткий зимний день. Солнце уже почти свалилось за горизонт, и теперь снег на открытых местах, на озере розово окрашен. В тени – снег синий, а под низкими еловыми лапами налился чернотой. Тихо в тайге. Слышно, как дышат рядом собаки, как похрустывают сеном и вздыхают лошади и глухо доносятся из-за низких дверей зимовья человеческие голоса. Хлопнула дверь – вышел Алексей.

– Чего сидишь?

– Сижу вот…

– Устал, что ли?

– Да нет вроде.

Алексей подкатил поближе чурбак, сел аккуратно, кашлянул в кулак. Повернулся к Касьяну, внимательно посмотрел на приятеля. Касьян сидит, опустив набрякшие веки, глядит себе под ноги на снег, редко затягивается самокруткой, и не поймешь его: недоволен ли человек чем или задумался. За спиной изредка бухает дверь зимовья – кто-то выходит и снова заходит, – и тогда голоса то нахлынут разом, то после удара дверью снова потухают и доносятся глухо, как из-под ватного одеяла.

– Чанингу мне жалко. – Касьян сказал это так, будто переезд – дело давно решенное, и он, Касьян, уже не раз обговаривал это дело с Алексеем.

– Чего это жалко?

– Уехать я хочу. В Беренчей.

Алексей не удивился.

– Я давно думаю: к тому идет.

– Не могу я здесь больше жить. Будто обделили меня чем-то. И Чанингу мне жалко.

– Тебе-то хорошо, – у Алексея на лбу набежала глубокая складка, – тебе в Беренчее есть где жить – у Семена. А мне к кому?

– Неужто и ты бы поехал? – поднял голову Касьян.

– Не медведь я без людей жить. Да и Ольгу чего ради мучить буду?

– Я в конторе уже обговаривал переезд. Управляющий говорит, всем место найдет, никого на улице не оставит.