Fedotov - Hozyin

– Ты, Елисей, не серчай. Мы тебя боле до белых мух тревожить не станем. И так нам помог – не расплатиться. А што опасно в городе, то я и сам знаю. Седмица минула, как служилые по наши души приехали. Видать, не сдюжил Охрим-то, указал иродам, где искать…

– Ты не понимаешь, Феофан! Я и так вас целый год покрывал да подкармливал, взял грех на душу… Запутался совсем, замучился отмаливать… А за ради чего?.. И казаки эти ко мне приходили – видать, прознали уже здесь, что я с вами связан…

Наверху замолчали, потом что-то тяжело сдвинулось, лязгнул металл, и снова заговорил гость:

– Вот что, Елисей. Я, пожалуй, все заберу. А то, не ровен час, придут с обыском, найдут и – пиши пропало.

– А сможешь? Тут пуда три будет…

– Не впервой тяжести таскать. Подсоби только вязанку стянуть…

Наверху завозились, закряхтели, что-то бухнуло об пол. Степан отлип от стены, сделал знак Ондрейке, мол, готовься. Скрытник вытянулся в рост, чуть отставил левую ногу. Бутырка же, наоборот, подобрался к самым ступеням и присел сбоку, чтобы выходящий на крыльцо не уткнулся в него взглядом.

Спустя минуту дверь распахнулась и на крыльце появился невысокий, кряжистый мужик, согнувшийся под тяжестью здоровенного то ли сундука, то ли мешка. Едва гость шагнул к ступеням, Ондрейка ловко поддел его за ногу и толкнул вперед. Мужик от неожиданности выпустил ношу и кувырнулся с крыльца вниз головой, охнув и крепко приложившись затылком о нижнюю ступеньку. Степану оставалось только споро завернуть оглушенному руки за спину и стянуть сыромятным ремнем у локтей. Головастый в это время заглянул в мешковину, оставшуюся на крыльце.

– Ох, едрена матрена! – не удержался он. – Да тут харчей на цельный отряд! А еще – холстина, ножи, кремни… О, даже пороху жбан! И пули…

– Так и есть, посыльный это. Со скита! – облегченно выдохнул Степан, поднимаясь и отряхиваясь. – И куды теперь энтого бугая девать?

Головастый спустился с крыльца, перевернул пленника и отвесил ему смачную оплеуху. Тот замычал, заворочался, открыл мутные еще от удара глаза и ошалело уставился на казаков, силясь разглядеть обидчиков в хилом свете, сочившемся из ближнего окна.

– Привет, злыдень! – оскалился Ондрейка. – Долго же тебя дожидались.

– Господь всемогущий, обереги, вразуми мя, раба твово… – забормотал мужик и вдруг рванулся с земли, будто взлетел.

Он ударил плечом Бутырку в дых, так что казак, охнув, сложился пополам. Ондрейка, как более опытный в рукопашных поединках, среагировал на бросок, отшатнулся от удара головой в лицо, но сам тоже промахнулся, едва задев кулаком ухо противника. Мужик, не останавливаясь, рванул в темноту церковного двора, видимо, прекрасно ориентируясь даже в потемках. И, наверное, ушел бы, но опомнившийся Головастый выхватил из-за пояса кистень и метнул вдогонку беглецу. Тяжелая свинчатка впечаталась тому между лопаток, почти в основание шеи, и мужик без звука нырнул ничком, врезавшись головой в стену дровенника.

Шум получился изрядный. На него из окна горницы выглянул отец Елисей, держа в руке масляный фонарь.

– Что же вы делаете, ироды?! – возмущенно прогудел священник, силясь разглядеть, что творится во дворе.

– Спокойно, отче, – громко откликнулся Ондрейка. – Все ужо сделано. Колдуна взяли, ничего не сломали.

– Господи, прости мне грех сей, не корысти ради, а токмо к вящей славе Твоей… – забормотал Елисей и поспешно прикрыл окно.

Головастый помог встать отдышавшемуся напарнику, ободряюще похлопал по плечу.

– Ну, что, друже, взяли злыдня под микитки?.. – И оба с натугой поволокли бездыханного пленника с церковного двора.

*

Колобов с утра пребывал в прекрасном настроении. Плененного накануне беглого скитника запихали в ту же тюремную клеть, где раньше сидел Кёлек, а добро из мешковины пустили на казацкий общак, разделив припасы по справедливости между всеми членами отряда.

Плотно позавтракав поповским окороком и пшенной кашей, Никита прихватил с собой верного Ондрейку и отправился допрашивать пленного. Остяк увязался за ними по собственному почину, но урядник возражать не стал – авось пригодится.

При рассеянном дневном свете, сочившемся через узкое оконце, скитник выглядел более человечно, чем ночью. Обыкновенный мужик, работяга – широкие покатые плечи, длинные узловатые руки с большими кистями, крепкие, чуть коротковатые ноги. Правда, зарос по самые глаза, так ведь не в городе живет.

Пленник в свою очередь разглядывал казаков – внимательно, даже чересчур, будто запоминал в подробностях. Но не было в его взгляде ни страха, ни злобы – одна печаль.