Fedotov - Hozyin

Но никто из тайги так и не вышел. На счастье дозорных, выставленных на ночь предусмотрительным комиссаром, над скитом повисла огромная желтая луна, словно большой фонарь залив округу медвяным светом, и всё вокруг стало черно-белым, будто в кино.

У восточного входа сидели в дозоре бузотер Братухин и его верный друг Вересков. Иван Братухин, если честно, в глубине души, комсомольцем себя не считал, то есть не считал себя достойным быть комсомольцем. По происхождению он был сыном середняка из-под Саратова. Отец и дед юному Ванюше бесперечь твердили: «Главное в жизни – свой дом и своя земля. Дом тебя согреет и от беды убережет, а земля накормит и напоит!» Поэтому Братухин и не мог взять в толк, как же земля может быть общей, а жизнь в общежитии – лучше, чем в просторной хате? Иван добросовестно ходил на комсомольские собрания и лекции по марксизму-ленинизму, участвовал в субботниках и не чурался никакой работы в коммуне. Но мечта построить свой собственный дом и завести большую семью упорно не покидала его. Опасаясь, что будет неверно понят товарищами-коммунарами, Братухин доверился только одному человеку – другу детства и молочному брату Лёшке Верескову.

Алексей тоже был сыном крестьянина, не безземельного, но все же победнее, чем родители Ивана. Однако мальчишкам это обстоятельство не помешало стать друзьями неразлейвода. Вместе вступили в комсомол, вместе решили поехать в Сибирь строить новую жизнь, стать коммунарами.

– Как думаешь, Лёха, явятся сегодня эти контрики аль нет? – начал разговор Братухин, исключительно для того, чтобы не заснуть. Глаза уже предательски слипались, черные силуэты елей в двадцати шагах от скита временами начинали беззвучно качаться туда-сюда, а луна над ними – двоиться.

– Если честно, вряд ли, – отозвался со своего места по другую сторону прохода Вересков. – Что ж они, совсем дураки, что ль? Небось офицеры бывшие, войну прошли, а то и две. Наверняка вперед себя разведку везде посылают…

– Да зачем же им разведка? В тайге-то?

– Эх ты, голова! Кабы не было у их разведки, разве ж смогли б они столько гадостей нам сотворить? Давно бы попались.

– Значит, зря мы тут сидим, не спим. – Братухин завозился, пытаясь поудобнее устроиться на сиденье, которое соорудил себе из поленьев и охапки болотной травы. – А может быть, у товарища комиссара есть план, как выманить гадов?

– Нет, не зря, – убежденно сказал Вересков. – Суди сам: ихняя разведка подходит к скиту и замечает наши дозоры. Докладывает главному их начальнику, мол, опасность, наш скит захвачен. А тот и говорит-де, пусть уйдут, а мы покамест в лесу переждем, ибо нельзя нам свою тайну нарушать. А войной на такую силу идти своих сил не хватит, потому что…

Договорить Лёшка не успел. Огромная тень метнулась от кромки леса прямо ко входу в скит, как показалось обоим дозорным. Но именно что показалось. Никто в скит не вошел. Зато крыши почти всех строений вдруг разом вспыхнули невероятно ярким желтым пламенем. Стало светло, как днем.

Братухин запоздало крикнул:

– Тревога! – и выстрелил в воздух.

Вересков повторил клич и тоже выстрелил. Из домов начали выбегать заспанные коммунары – кто в чем. Только комиссар Лавриков вышел на середину двора в кожанке и портупее с верным наганом в руке.

Он дважды выстрелил вверх и громовым голосом произнес:

– Товарищи комсомольцы с оружием – ко мне! Прекратить панику, занять круговую оборону! Товарищ Петрищев, ваш сектор – запад. Остальные – за мной!..

Услышав четкие команды и спокойный тон командира, остальные коммунары остановились, разделились на два отряда, принялись проверять оружие.

Но обстановка вновь резко изменилась. Со стороны западного прохода во двор метнулась огромная, почти черная фигура. Она двигалась столь стремительно, что невозможно было разглядеть, что же это за существо – то ли зверь, то ли человек. Фигура молнией пронеслась сквозь строй коммунаров, и тут же раздались крики боли и стоны.

Сразу трое комсомольцев упали на землю, обливаясь кровью. У одного страшным ударом оказалась разбита половина лица и оторвано ухо. У другого – располосована, будто чудовищными когтями, вся спина вместе с кожаной курткой и гимнастеркой. От одежды остались одни лохмотья, напитавшиеся кровью. А третий юноша корчился на земле, зажимая обеими руками распоротый живот, и сквозь пальцы у него вылезали сизые кишки.

Коммунары в ужасе озирались, сжимая ружья и не видя, куда исчез страшный противник. Товарищ Лавриков и товарищ Бездетных склонились над умирающим.