Свен Хассель - Блицфриз

— Да ты ювелир по костям, — восклицает пораженный Малыш.

— Можно сказать и так, — отвечает Тафель и отворачивается. Он прибыл к нам из Гермерсхайма.

— То есть совсем как настоящий врач, — продолжает Малыш.

— Ну и ладно! — раздраженно огрызается Тафель.

— Так ты настоящий врач, с университетским дипломом и всем прочим? — восторженно вопит Малыш.

— Да, настоящий! Ну и что? Сейчас я санитар, ефрейтор медицинской службы, и хватит об этом.

— Порта! — орет Малыш. — Наш санитар — настоящий врач. Иди, посмотри на него. Ну и рота у нас!

— Если ты настоящий врач, то почему, черт возьми, не офицер? — удивленно спрашивает Порта. — За что тебя отправили в Гермерсхайм?

— Ладно! — нехотя отвечает Тафель. — Я знал, что рано или поздно вам это станет известно. Только исповедоваться перед вами не собираюсь. Можете позвать меня, и я подойду, но запомните, я лечу вас, потому что это моя обязанность, а так мне совершенно безразлично, что с вами будет!

— Герр обер-лейтенант! — кричит Малыш в притворном ужасе. — Наш санитар отвернулся от нас. Ему плевать, откинем мы завтра копыта или нет!

— Я не говорил этого! — возмущается Тафель.

— Ты сказал, что мы тебе совершенно безразличны, — вмешивается Порта.

— Если для вас это так много значит, — угрюмо отвечает санитар-ефрейтор, — то ладно: я был врачом.

— Значит, и до сих пор врач, — говорит Старик, глубоко затягиваясь дымом из трубки с серебряной крышечкой.

— Мне запрещено работать как врачу. Удивительно, что разрешено работать санитаром.

— Кто-нибудь отдал концы, когда ты щупал ему яйца? — с любопытством спрашивает Малыш.

— Заткнись, — рычит Старик. — Ты все равно не поймешь, в чем тут дело, это уж точно.

— Ну и ладно, — довольно вздыхает Малыш. — Эти образованные разводят столько разговоров из-за всякой чуши. Парочки зубов, выбитых на Реепербане.

— Что же с тобой случилось? — спрашивает Порта.

— У меня было много богатых пациентов, все до единого ипохондрики, — устало продолжает Тафель. — В конце концов они стали раздражать меня. Одна знатная дама выдумывала какие-то совершенно загадочные болезни. Чтобы избавиться от этой особы, я направил ее в Бад-Гаштейн и дал запечатанное письмо своему коллеге и другу, врачу на курорте. Он теперь тоже санитар.

— Дал письмо ей в руки? — ужасается Порта. — Должно быть, совсем спятил!

— Все ясно, — фыркает довольный Малыш. — Эта старая кобыла со всех ног понеслась домой и вскрыла конверт над паром. Кто не сделал бы этого? Каждому хочется знать, что с ним.

— Что, черт возьми, там было написано? — спрашивает Штеге.

— Это было глупо, но эта сука так доняла меня, что я написал: «Самый безнадежный в Европе случай симуляции. Она вполне здорова, но у нее слишком много свободного времени и денег. Сажай ее в соленую ванну, а потом укладывай в самую вонючую грязь. Таких паразитов, как она с мужем, еще свет не видел. Выпиши ей громадный счет, и она подумает, что ты гений».

— Дальше все понятно, — кивает Порта. — Однажды вечером к тебе постучались, и ты с классической глупостью открыл дверь вместо того, чтобы вылезти в заднее окно на балкон и с него спуститься.

— Да, — устало признается Тафель.

— А кто был муж этой стервы? — с любопытством спрашивает Малыш.

— Бригадефюрер СС, — отвечает Тафель. Таким тоном, будто произносит: «Смерть!»

— Дурак ты, — презрительно говорит Малыш. — Тебя, должно быть, выгребали ложкой в роддоме.

— Почему ты ее не трахал? — спрашивает Порта. — Как думаешь, за что она тебе платила?

— Оставьте его! — сердится обер-лейтенант Мозер. — Пошли дальше. Немецкие позиции должны быть недалеко. До них не может быть больше дня пути.

— А трусливые свиньи уже в Берлине, — угрюмо говорит Штеге.

— И мы будем, — усмехается Порта. — Если повезет.

Третье отделение отправлено на разведку. Уходя по скрипящему снегу, солдаты злобно бранятся.

— Может быть, они пойдут не в ту сторону, — апатично говорит Барселона, — и будут все больше и больше увязать в снегу.

— Запад для нас всегда верное направление, — отвечает Порта, отрезая кусок от затвердевшей на морозе буханки русского хлеба и деля ее с самыми близкими друзьями в отделении.

Один новичок протягивает руку. Порта бьет его штыком по пальцам.

— Адольф говорит, в великой Германии девяносто миллионов человек, это отделение не может их всех кормить! Позвони своему фюреру, скажи, что голоден!

— Запад, — устало бормочет Штеге. — Ничего другого сейчас не слышишь. А раньше все — восток, восток.