тебя ждет целый мир. Сибилла. Помнишь? Там есть люди, которым интересно то, что ты делаешь.
Готель стало не по себе. Она почувствовала себя птенцом, которого выталкивают из гнезда.
- Ты же знаешь, дорогая моя, - успокаивала её сестра Элоиза, - что и в монастыре и в моем
сердце для тебя всегда будет место.
Но, несмотря на все теплые слова, девушка залилась слезами. Она плакала тихо, беззвучно.
Как плачут взрослые, когда не имеют на это права.
- Тебе лучше лечь сегодня пораньше, - заметила настоятельница и подала девушке руку,
чтобы помочь ей встать.
И Готель так и сделала. Она вернулась в свою узкую келью и, не зажигая свечи?, легла спать.
Утро было на редкость туманным. Поднявшись умыться, Готель долго смотрела в ушат с
водой, точно пытаясь разглядеть в себе что-то новое. Её утренняя прогулка за стенами монастыря
не заняла и часа; потом она долго не могла выбрать материал для следующего платья, долго
решала каким фасоном его кроить, и только прометала края, свалилась как подкошенная и снова
заснула. Ближе к полудню в её дверь раздался стук. Готель, которая только встала, и еще
вычесывала со сна свои волосы, приложила к груди платье и открыла дверь. "К вам сеньор, -
сказала крохотная монашка, - они ждут у входа".
Солнце уже развеяло теплом туман и небо, залитое от края до края голубой краской, пело,
впитывая в себя все запахи лета. Во дворе стоял дорогой экипаж, а рядом Раймунд. Увидев
молодого графа, Готель медленно переступила порог монастыря, прошла с десяток шагов вдоль
стены и облокотилась на неё, спрятав за спиной руки. "Ах! Что за лето!", - подумала она, закрыв
глаза и вдохнув аромат прогретой солнцем травы. Спустя минуту, к ней подошел Раймунд:
- О, Готель, вы - украшенье дня, и можете сиять на равных с солнцем! Нет больше счастья для
меня, чем видеть вас сейчас, - торжественно начал, было, юноша, но скоро его строки растратили
былую уверенность, и девушка открыла глаза.
- Милорд?
- Я…, - попытался снова начать юноша, - я…, - повторил он и оглянулся назад, будто ожидал
найти там слов или сил на свою оду.
Не обнаружив позади себя никакой поддержки, кроме упряжки лошадей равнодушно
жующих свою уздечку, граф снова повернулся к Готель и, переступив через несносный этикет,
подошел к девушке ближе; та выпрямилась, как стрела и отвернула голову чуть в сторону,
пытаясь оставить себе хоть немного личного пространства.
- Мадмуазель, я право не знаю, как сказать, - едва слышно заговорил молодой человек, -
поскольку краше девушек я боле не встречал, и оттого, все моё сердце наполняет страх испортить
что-либо нелепыми словами.
Готель улыбнулась, все еще неподвижно; Раймунд вытер лоб:
- И я бы хотел вас пригласить в Марсель, ведь я в Париже гость, а я желал бы быть для вас
свободным, где мог бы подарить вам всё, что взгляду вашему окажется милей, - граф опять
замолчал, но через невыносимо вызывающую паузу, дождавшись, что Готель, наконец, взглянула
ему в глаза, произнес, - мне ваших серых глаз туман сковал все мысли, и от волос идет столь
нежный аромат, что я обезоружен совершенно, а от улыбки вашей словно обессилен.
- Вы прекрасно изъясняетесь, милорд, - успокоила его девушка и сделала несколько шагов по
траве прочь, - и я уверена, что Марсель - прекрасный город, - добавила она издалека чуть громче,
чтобы графу, позади, было хорошо её слышно, а затем повернулась и, раскинув в стороны руками,
воскликнула: "Но моя душа связанна с этими лесами и полями!"
- Я вам отдам леса, поля и море! - воодушевленно подхватил юноша.
Готель аккуратно сняла с цветка бабочку и, закрыв её ладошками, вернулась к графу. "Вы
лучше приезжайте сами", - совсем тихо сказала девушка. Затем она раскрыла ладони и, когда
бабочка вспорхнула над головой, медленно опустила взгляд и, слегка касаясь руками высокой
травы, вернулась в монастырь.
Он появился снова уже на следующий день. Сказал, что не хочет уезжать без неё из Парижа.
Готель льстила его настойчивость, но она не готова была что-то менять, особенно когда в жизни её
только-только что-то наладилось. Он много говорил о Марселе и о море, о том, как оно прекрасно.
Готель никогда не видела море, но, судя по словам графа, это действительно должно было быть
красиво. И она слушала его, потому что не хотела говорить о себе; о том, что её забрали у
родителей, что выросла у цыган, а потом бежала от них через весь свет. Она хотела радоваться
Читать дальше
