Andrew - o c24ec28d571a6d65

- Упокой его Господь, - вздохнул Григорий. «И вправду, бесстрашный человек был Михайло

Данилович, и погиб с честью».

Он чуть постоял на пороге церковки, и, пробормотав про себя что-то, сжав кулаки, шагнул

внутрь.

Григорий шел вниз по замерзшей Туре, изредка останавливаясь, чтобы поправить лыжи -

короткие и широкие, подбитые оленьей шкурой. «А если откажет она? – вдруг подумал

парень. «Куда мне с Волком равняться – тот и красавец был, и смелый, и язык хорошо у него

был подвешен. А я что?». Он внезапно разозлился и даже в сердцах сплюнул в снег. «Дом у

меня хороший, теплый, крепкий, мастер я, каких поискать, чего я ною-то? А что Василису я

более жизни люблю – если б Волк вернулся, я бы и слова о сем не сказал, другу дорогу

переходить невместно. А ежели я сейчас промолчу, так потом корить себя до конца дней

буду».

Он нащупал в кармане мешочки с порохом – для отца Василисы, - и, посмотрев на дымки,

что поднимались над лесом, стал выбираться на берег.

-С плохими новостями я пришел, Ньохес, - тихо сказал Григорий, когда они уже выпили. В

чуме никого не было, младшие дети спали за оленьим пологом, а Василиса с матерью еще

не вернулись с рыбалки.

- Что такое? – темные глаза остяка, и без того узкие, чуть прищурились.

- Волк погиб, - Григорий посмотрел на водку и налил себе еще. «Для храбрости», - подумал

он, и продолжил: «В буране пропал, замерз, даже тело не нашли».

- Упокой его Господь, - неуверенно проговорил Ньохес и перекрестился. Григорий только

сейчас заметил маленький деревянный крест на его шее. Остяк поймал его взгляд и

улыбнулся: «Говорил я Волку покойному – дочка покрестится, а может, и мы за ней. Ну и

окрестились, все. Николаем меня теперь зовут».

- За это надо выпить, - решительно сказал Григорий и вдруг улыбнулся: «Все же хороший у

нас батюшка Никифор, правильный. Насильно-то крестить – то дело последнее, надо, чтобы

сами приходили, вот, как эти».

- Я что хотел сказать, Николай, - вздохнул парень после недолгого молчания. «Я ведь тако

же – и дом у меня хороший, и мастер я на все руки, к тому же, как я кузнец, так Ермак

Тимофеевич меня с отрядами не посылает, в крепости я больше».

Остяк испытующе посмотрел на Григория. Тот покраснел и пробормотал: «Конечно, с Волком

мне не равняться, не красавец я».

Мужчина чуть усмехнулся и потрепал юношу по плечу. «Охотник ты меткий?».

- Птицу в полете снимаю, - подняв голову, ответил тот. «Никакой нужды она со мной знать не

будет, а что люблю я ее – думал я, куда мне, поставь меня рядом с Волком, так понятно, на

кого смотреть будут».

- Пей еще, - велел Ньохес. «Вот вернется сейчас – и все это ей скажи. Пусть решает. А мне, -

остяк улыбнулся, - мне ты по душе, Григорий».

Они стояли на берегу реки, всматриваясь в бесконечную, снежную равнину. Выглянуло

солнце, и девушка отодвинула капюшон парки. Мягкие, цвета сажи волосы рассыпались по

плечам, и юноша вдохнул их свежий, едва слышный запах. «Будто в лесу идешь, - подумал

он.

Василиса все глядела куда-то вдаль, и Григорий заметил, что на длинных, черных ресницах

повисла слеза – маленькая, будто капель. «Вот, значит, как, - вздохнула она, перебирая

смуглыми пальцами бусины простого ожерелья – красного, из высушенных ягод. Между ними

на снурке висел крестик.

- Спасибо, Григорий Никитич, что сказали мне. Храни господь душу его». Девушка говорила

медленно, подбирая слова, и парень увидел, что слеза оторвалась от ресниц и покатилась

по гладкой щеке.

- Василиса Николаевна, - он сглотнул и заставил себя взглянуть на нее. «Василиса

Николаевна, вы же знаете, я жизнь за вас отдам, коли нужда такая придет. Никогда я вас не

обижу, ни словом единым, и ежели вы на меня хоть посмотрите, мне ничего и не надо

более».

Девушка молчала, и вдруг, вздохнув, нашла его большую руку и сжала – крепко. «Хорошо, -

она все смотрела на реку, и Григорий почувствовал, как она чуть придвигается к нему.

Он робко, едва дыша, обнял Василису за плечи, не смея даже поверить своему счастью, и

увидел, что девушка улыбается – мимолетно, едва заметно, словно единый луч света во

мгле северной ночи.

Солнце выглянуло из-за низких, серых туч, и лед на Туре вдруг заиграл золотом. «Скоро и

весна, - нежно сказала Василиса. «Скоро и тепло».

- Да, - прошептал Григорий, перебирая в руках ее горячие, тонкие пальцы. «Да, милая моя».

Ему снилась Марфа. Ермак редко видел ее, а когда видел – всегда в той избе, в Чердыни,