Andrew - o c24ec28d571a6d65

- Все ради тебя сделаю, - Федор Савельевич вдохнул ее сладкий, кружащий голову запах, и,

повторил: «Все, Марфа».

- Федора моего оставь при себе, - сказала Марфа, положив голову ему на плечо. «Годунов

прекословить не будет, коли ты скажешь, что проследишь за ним».

Он кивнул, и тихо сказал: «Проводить-то тебя можно будет? Когда обоз ваш трогается?».

- В пятницу на рассвете, - ответила Марфа и застыла, прижавшись губами к его щеке.

Женщина поежилась, - хоша и лето было на дворе, но ночи стояли холодные, и посмотрела

внутрь возка. Петенька спокойно спал, девчонки во что-то играли на полу – тихо.

- Так, - сказала Марфа сыну, - строго. «Ты сюда, на Воздвиженку, приходи раз в неделю –

попарься, домашних харчей поешь, за дворней присмотри – не ровен час, разбалуется.

Ключнице я все сказала, где найти тебя, коли что. Если конь тебе нужен будет – отцовского

жеребца бери, да следи потом, чтобы его почистили хорошо – лошадь кровная, дорогая.

Водки много не пей».

Парень покраснел – отчаянно и, замявшись, что-то пробурчал.

- Не будет, Марфа Федоровна, - усмехнулся Федор Савельевич. «Не зарабатывает он

столько еще, а бесплатно поить его у нас никто не станет – дураков нет. Я за ним

присмотрю, не беспокойтесь».

- И приезжай опосля Покрова, - велела Марфа, - хоша на ненадолго, семью повидаешь.

Федор кивнул и Марфа, вдруг вспомнив что-то, притянула его к себе, зашептав на ухо.

- Да зачем? – поднял он бровь.

- Сие на всякий случай, - коротко ответила мать, и, перекрестив сына, тихо сказала: «Ну,

прощайте, Федор Савельевич, спасибо за то, что помогаете нам».

- Марфа Федоровна, - женщина увидела муку в серых, устремленных на нее глазах зодчего,

и коротко велела вознице: «Трогай».

Лизавета высунула растрепанную голову из окошка и закричала: «Приезжай, Федя!».

Обоз медленно пополз вниз по Воздвиженке, к недавно построенному Никитскому

монастырю.

- А оттуда, - вздохнул Федор, - на Устретенскую улицу, и там уже – на дорогу Троицкую.

Федор Савельевич посмотрел на нежный, розовеющий над Красной площадью восход, и

сказал: «Вот что, тезка, у меня сегодня дела кое-какие есть, ты там присмотри, чтобы все в

порядке было, к закату вернусь. Ты расчеты по толщине стен закончил?».

- Почти, - грустно ответил парень. «Теперь, как матушка уехала, только мы с вами, Федор

Савельевич, и остались – математики, окромя нас, и не знает никто».

- Надо мне с тобой оной больше заниматься, - задумчиво проговорил зодчий. «Года через

три я тебе хочу дать что-то свое построить, там уже меня не будет, самому придется».

- Я справлюсь, - сглотнув, сказал парень. «Справлюсь, Федор Савельевич».

Мужчина положил руку ему на плечо, и Федор чуть прижался к нему, - совсем ненадолго, на

единое мгновение.

Войдя в избу, он первым делом снял со стола рисунки с чертежами, и подвинул его ближе к

окну. Едва бросив взгляд в соседнюю горницу, он захлопнул дверь – не было сил смотреть

на ту лавку. Свет был хорошим, и, раскладывая краски с кистями, Федор Савельевич

подумал, что до вечера, наверное, уже и закончит.

Он сходил к знакомым богомазам в Спасо-Андрониковский монастырь, на Яузу, и,

перешучиваясь с ними, - сердце болело так, что, казалось, сейчас остановится, - собрал все,

что ему могло понадобиться. Доска была славная, липовая, в полтора вершка, уже покрытая

левкасом и отшлифованная.

Краски были хорошие, на желтках, кисти – тонкие, и Федор Савельевич, посмотрев на свои

большие руки, вдруг подумал: «А если не получится? То ведь не чертеж, то лицо

человеческое».

Однако его загрубелые, привыкшие к долоту и молотку пальцы оказались неожиданно

ловкими. Прорисовывая контур, он вспомнил ее шепот, ее губы, приникшие к его лицу, то, как

билось ее сердце, - совсем рядом, и остановился на мгновение.

Вытерев рукавом рубашки лицо, Федор стал аккуратно закрашивать поле – нежно-зеленым,

травяным цветом. Положено было писать ее в плате, однако он, зная, что никто, кроме него,

сию икону не увидит, делать этого не стал.

Бронзовые, волнистые волосы спускались на плечи, была она в одной белой сорочке и

держала на руках дитя – приникнув к нему щекой, как на иконе евангелиста Луки, что стояла

в Успенском соборе Кремля.

Дитя, с кудрявыми, русыми волосами, сероглазое, прижималось к ней, обхватив мать за

шею. Последними он написал глаза – изумрудные, не опущенные долу, а глядящие прямо и