Дима - ПОНЕДЕЛЬНИК

На презентации Адель так и не смогла выяснить, зачем Филипп приехал в Вышний, но

спросить его об этом лично ты, конечно, не решаешься и главное – не считаешь нужным.

Тебе только хочется поскорее вернуться домой. Стремительно темнеет, а мороз делается все

сильнее. Ты переминаешься с ноги на ногу, нетерпеливо ждешь, когда Филипп наконец

замолчит, чтобы вставить слово и распрощаться с ним. К тому же он ведь в любую секунду

может начать задавать вопросы, и тогда выяснится, что ты не имеешь к Сысою ни малейшего

отношения и что откровенничать так с тобой вовсе не стоило. Тебе заранее неудобно.

Дождавшись паузы, быстро просишь:

- Передайте Адель мои соболезнования и…

- Я скажу, что вы заходили, - опережает Филипп.

- Да. Спасибо. А мне уже пора.

Филипп кивает тебе и улыбается, как всегда, добродушно и чуть щурясь. Ты идешь

домой.

На обратную дорогу времени уходит больше. Твои ноги и руки слегка окоченели, и

быстро двигаться не получается. Мороз не шутит. Уже очень темно. Ты даже подумываешь о

том, чтобы устроить себе спортивную пробежку, – так и согреешься, и быстрее попадешь

домой, но лучше все-таки отложить это напоследок. Лабиринт мелких переулков Вышнего

затягивает глубже, вокруг образовывается почти сельская тишина, – прохожих не видно.

Тебя раздражает, что не удалось поговорить с Адель, и что вместо этого надо было

выслушивать монологи «ни о чем» какого-то незнакомого и неинтересного тебе человека.

Столько времени потрачено зря (можно подумать, ты из тех, кто распоряжается временем с

умом). Тебе действует на нервы, что проблема до сих пор не решена и снова не получилось

занять денег. А теперь, когда еще Адель успокоится и опять сможет тебя принять?

99

Ни мысли о погибшем Степане Михайловиче, ни атома сочувствия Адель Семеновой, –

твоя душа как яйцо выеденное и теперь осталась лишь хрупкая скорлупа. Бредешь по

обледенелым переулкам Вышнего, но тебе невдомек, что какую-то секунду назад оборвалась

последняя связь с этим миром, с жизнью, и теперь нет ни малейшей гарантии, что ты

сумеешь добраться до дома в целости.

Но ты подспудно чувствуешь это. Постепенно тебя начинает колотить от волнения, затем

просачивается страх, затем ужас, необъяснимый и как будто беспричинный, и он, наконец,

поглощает твое сознание полностью. Ты только чуешь – позади тебя, где-то далеко, а, может

быть, совсем близко осталось что-то очень важное, и никак уже это не подобрать, не

засунуть обратно. Ты бредешь по обледенелым переулкам Вышнего и громко воешь от

отчаяния. Ведь ты точно знаешь, что смерть поблизости.

И ты загнанно вращаешь глазами, и рвешь на себе одежду, тебе больше не холодно –

тебе душно. Ты постоянно теряешь дорогу, уже не можешь с точностью сказать, куда именно

идти, где же дом. Ты воешь и скулишь, и хныкаешь ребенком, и бьешь себя руками по

голове. Что-то очень важное осталось позади, но, может, есть еще время ухватиться за эту

стремительно ускользающую ниточку связи с миром и жизнью? Ты вернешься назад и

будешь искать хоть всю ночь, хоть замерзнешь на улице, но будешь искать.

Ты оборачиваешься и вздрагиваешь от неожиданности. Позади тебя, в отдалении,

горбится человек. Он торчит посреди заснеженной улицы. Он следит за тобой, хотя лица его

на таком расстоянии не разглядеть. Неподвижный человек внимательно, изголодавшись,

наблюдает за каждым твоим движением. И ты вспоминаешь, кто это. Несколько дней назад

тебе уже приходилось видеть этого нелюдя, – перед тобой тот самый бродяга из травпункта,

что оставил после себя на кушетке расплывшееся пятно вязкой крови. Путь назад отрезан,

понимаешь ты.

И если не хочешь, чтобы его гнилые зубы впились тебе в руку, надо бежать. Ты

срываешься с места и, что есть мочи, несешься вперед, подальше от сгорбленного человека,

и, как ни ужасно, все необратимо дальше от твоей спасительной ниточки, от той оброненной,

но такой важной мелочи. Сейчас ты сворачиваешь в боковой проулок и краем глаза

замечаешь, что нелюдь по-прежнему стоит на том же месте и все так же пристально за тобой

наблюдает. Кажется, будто он жестоко улыбается коричневыми зубами и глухо ими клацает.

И хотя погони нет, бездействие сгорбленного человека пугает тебя даже сильнее.

Ты носишься по пустынным, темным переулкам Вышнего, по дорогам с утрамбованным

снегом, тщетно надеясь встретить хотя бы одного живого человека, тщетно пытаясь