Дима - ПОНЕДЕЛЬНИК

шкирку, усаживает на пол, третий, наклонившись и грубо сунув руки под мышки, вытягивает

в струну – тебя выставили на всеобщее обозрение. Петрович стоит чуть поодаль и

бесстрастно руководит действиями племянников.

- Только по лицу не бейте, - напутствует он. – А то чего доброго глаза вытекут.

- Слепым охотнее подают, - вставляет один из племянников.

- Пустая ты башка! – Петрович ржет.

- Слышь, Петро, а, может, все-таки нос сломать? – упрашивает другой племянник. – Руки

чешутся.

- Хуй свой чеши, - не уступает Петрович. – Сказал, нельзя по лицу, значит – нельзя. Ишь!

Чешется у него…

- Ладно базарить, - хрипит «браток» у тебя за спиной. – Я, бля, тут всю жизнь, бля, стоять

не буду – тяжелая сволочь. Давайте уже. Только, бля, не промахнитесь, а то самим надаю в

хлебало…

На твою беду краткая речь очередного племянника возымела действие. Он легко

удерживает тебя на сгибе локтей, и ты чувствуешь подмышками, как играют, напрягаются

бицепсы на его руках. Твои собственные руки безвольно и комично раскинуты в стороны –

пародия на Христа, недоделанный Иисус. Все мужчины затихают и как будто ждут чьей-то

команды – им невдомек, что ожидание новой болевой волны в сто крат тяжелее самой боли.

Или, может быть, наоборот – они как раз смакуют это невыносимо долгое ожидание?

Первый удар наносит дядя Лидии. Тебе-то казалось, он не хочет мараться и только

собирается управлять крепышами, но Петровича обязывали его возраст и опыт – по сути,

удар, им нанесенный, и послужил приглашением к бойне. Так прозвучала команда

действовать, и бывший зэк вновь отошел в сторону. Он въехал тебе прямо в живот, немного

ниже того места, куда била Лидия. Татуированный кулак ушел в мягкую плоть, не встретив

ни малейшего сопротивления. От этого мощного давления твой желудок невольно

уменьшается в два раза и бросается к горлу – съешь ты чего накануне, облеванной груди не

миновать, но ты только кашляешь надсадно и глухо хрипишь. Переводить дыхание больше

нет возможности, потому что удары начинают сыпаться на тебя один за другим.

Братья Лидии хорошо усвоили последнее напутствие дяди – твое лицо они не трогают, а

вот с животом и грудью обходятся, как с боксерской грушей или свиной отбивной. «Избитые

сравнения», - бредишь ты, только и мечтая о том, чтобы потерять сознание. Но оно остается

с тобой, ни на секунду не покидая, и глаза не закрываются, хотя ты жаждешь. Приходится

неотрывно смотреть и мысленно отмечать каждый новый выпад. Два брата, пыхтя и сменяя

друг друга, молотят по твоему животу в одну и ту же точку. Постепенно – ты констатируешь

– физическая боль сменяется представлением о боли, и теперь нарывают уже не живот или

задетые органы, а сам мозг – он дергается, изнывает, нестерпимо гудит, вспыхивает,

взбрыкивает, тлеет гнойной раной.

Эти страшные вибрации пропитывают все твое тело целиком – боль безраздельно

овладевает сознанием, волей, телом; одним представлением о боли нашпигован каждый

нерв, каждая мышца, каждая полость и ткань. Ты перестаешь различать паузы меж градом

сыплющихся ударов, утеряв способность хотя бы мысленно сопротивляться мерзкому

насилию, ты попросту в него превращаешься – теперь ты и есть боль. И от всей ее

подноготной тебе никуда не деться. Ты – это боль.

Третьему брату Лидии надоела роль свидетеля. Он больше не в силах противостоять

общему азарту, со всей мочи швыряет тебя об пол и, ребячливо улюлюкая, присоединяется к

истязаниям. Ты как на ладони – валяешься сморщенным носком на полу, совершенно нечего

скрывать. Пинкам, плевкам открыты и спина, и плечи, и ноги, и поясница, и уже почти

нечувствительные грудь и живот. Наверное, телохранители Лидии решили дать отдых

натруженным рукам – теперь они колошматят тебя ногами в тяжелых ботинках, и дело

спорится.

36

- По лицу не надо, - благоразумно напоминает Петрович, покуривая в стороне. – Не бейте

по лицу, ребятня.

Да на кой им? У братков появилась другая забава – неуместно гогоча, они пружинят тебя

в паховую область, хотя ведь знают, какое это жгучее мучение. Может быть, как и Лидия,

они вовсе не держат тебя за человека: то ли сами превратились в животных от запаха боли,

то ли какой-то неведомый закон дает им полное право над тобой измываться. Похоже, в

отличие от сестры, они ушли в своих подозрениях намного дальше – они ни то что бы не