Дима - ПОНЕДЕЛЬНИК

писал железными буквами на медных досках. И это в 990 году! То есть почти за пять веков

до изобретения книгопечатания Гуттенбергом. В 50-х годах XX века, не посчитавшись с

авторитетом Карамзина и ряда ученых, Лев Теплов попытался доказать, что письмо Смеры

не подделка. А это уже, в свою очередь, позволило ему и единомышленникам утверждать,

что книгопечатание изобретено именно на Руси. Я не совсем понимаю, чем вызван всплеск

интереса к этому вопросу в наши дни, в начале XXI века, при чем со стороны молодого

поколения. Многие петербургские и московские студенты защищают очень смелые и

любопытные работы, правда, рассматривая проблему русского книгопечатания больше в

патриотическом ракурсе, нежели объективно-историческом. Юное поколение хочет верить,

что печатная книга была изобретена именно в России.

Думаю, одной из причин этой очень симпатичной истерии служат вдохновенные лекции

Никиты Силича Семенова, кумира молодежи и…

~~~~

- Мама, ты ничего обо мне не знаешь!

- Не говори глупостей.

- Да, расскажи ей, сынок. Пусть узнает.

- Мама, я тоже люблю мужчин.

25

- Что? Что ты говоришь, Лешенька? Я тебя не понимаю.

- Какой накал страстей! Какие откровения! Похоже, скоро их придется разнимать.

- Мама, я тоже гей, как и мой отец.

- Нет, Лешенька, это неправда. А все ты, ублюдок, развратник, водишь мужиков прямо к

нам домой! Мальчик насмотрелся!

- Да, ты сама, дура, от мальчиков не отказываешься!

- Я?! Да, как ты смеешь!

- Что? Мама, что он говорит? Я не понимаю.

- Не слушай его, Лешенька. Я приличная женщина, а ты, развратник… ПИП…

несчастный! Да я тебе… ПИП… засажу… ПИП… в… ПИП…

- Милые бранятся – только тешутся. Но давайте пригласим в студию юного любовника

Клавдии Никифоровны. Аплодисменты нашему новому гостю.

- Что? Как?

- Ах, ты… ПИП… за… ПИП… на… ПИП…

~~~~

- Это типичная постмодернистская метафора. Герой как бы идентифицирует себя…

- Вы, кажется, начали говорить о дискурсе…

- О чем? Ах, да. Так вот герой идентифицирует себя с разлагающимся лебедем…

~~~~

Я заплачу тебе десять рублей. Согласен? Нет пределов человеческой жадности. Дорогие

зрители, сейчас, прямо на наших глазах Костя напишет свое имя на собственной заднице.

Вот тебе, Костя, черный фломастер. Нет, подожди. А хочешь получить еще десять рублей?

Хочешь? Тогда вот тебе банка варенья. Напиши-ка свое имя на собственной попе сладким,

тягучим малиновым вареньем. Он сделает это! Дорогие зрители, нет пределов человеческой

жадности. Невероятно! Он делает это! Скажи-ка нам, Костя, тебе удобно? Что? Никогда

раньше не писал свое имя на собственной заднице малиновым вареньем? Немудрено! Новые

впечатления – это замечательно, согласись? Но я дам тебе еще двадцать рублей, если ты

позволишь разбить тебе о голову пять куриных яиц. Согласен? Дорогие зрители, он

согласен! Герой – ничего не могу сказать. Так, кто хочет разбить яйцо о крепкую башню

жадного Кости? Ты? Ну, иди сюда, девочка… А как у нас поживает Алексей? Что-то он

притих? Скажи нам, Леха, тебе удалось засунуть дождевого червя в нос? Нет? Сложно? Леха,

да ведь на кону сто рублей, это тебе не шутки. Напомню зрителям, что Алексей согласился

засунуть дождевого червя в нос так, чтобы его голова или попа, кому как угодно, вышла у

Лехи изо рта! Нет пределов человеческой жадности. Сложно, говоришь? Это как сморкаться,

только наоборот. Давай, работай, Алексей, не позорь своих родителей. Девочка! Девочка, я к

кому обращаюсь. Ты зачем Косте яйца о висок разбиваешь? Ему же, наверно, больно!..

* * *

Ты смеешься. Ты смеешься над убогим Костей с задом, измазанным в варенье. Ты

почему-то радуешься, что на свете существуют чудо-чулки «Летний бриз» и что дрянная

Лусесита якшается с инвалидами. И почему, интересно, на кухню и в туалет тебе приспичило

сходить именно во время рассказов о матрешках и книгопечатании? Тебе приятно

наблюдать, как Клавдия Никифоровна избивает собственного мужа. Какой-то неудачник

измывается над дождевым червяком, – кто бы мог подумать, что это так весело. По

большому счету, даже непонятное слово «дискурс» действует на тебя успокаивающе.

26

Ты смеешься. Смеешься до колик в животе. Ты делаешь резкое движение, задеваешь

ножку стола, и граненый стакан, водруженный тобой на святая святых телевизор,

покачнувшись, соскальзывает. Ты и вскрикнуть не успеваешь. О том, чтобы подхватить