Лера Любченко - Часть IV

Малфой-младший резонно рассудил, что у Поттеров будет спокойней. Он осознавал силу отцовского гнева, который обрушится на его голову потом, но к тому времени отец остынет (но не забудет, потому что не забывает ничего и никогда, связанного со Скорпиусом), а потом в Хогвартсе вполне возможно ему просто будет не до него. Ведь возможно же, да? К тому же в перспективе был Поттер (компания назойливая, но привычная), чердак в сарае (там не все еще осмотрено) и фамильная библиотека Блэков (конечно, только часть, но все-таки книги — это то, что всегда привлекало и завораживало младшего Малфоя).

Когда Главный аврор спустился вниз, готовый отправиться в Косой переулок, то Альбус и Скорпиус сидели на диване, уставившись на него с одинаковым выражением на лицах. Гарри попытался сделать серьезное лицо, чтобы продемонстрировать настоящую отцовскую строгость, но не вышло — уголки губ неумолимо приподнимались: Гарри не смог удержаться от смеха.

Он тут же подумал, что хотел бы видеть в этой комнате Джеймса рядом с братом, настолько же хорошо чувствующего своего брата, насколько это проявляется у малфоеныша. Такая синхронность взглядов и жестов появляется только у людей близких, доверяющих друг другу, когда, даже не задумываясь, реагируешь на ситуацию точно так же, как твой друг. Но Джеймс и Альбус слишком разные, и Джейми так старается подчеркнуть эти различия, а Ал не делает и шага навстречу… Что же, хорошо, что у младшего сына есть такой друг, по крайней мере, во всей этой нелепой ситуации со Слизерином Альбус вообще мог остаться один…

— Ладно, — Гарри почувствовал, что еще минута, и он будет смеяться во весь голос, представив лицо Малфоя-старшего, который узнает, что сын не приедет домой, а решил остаться в доме Главного аврора. Да ради одного этого можно было оставить мальчишку здесь.

Гарри Поттер исчез в камине, проговорив, четко артикулируя:

— Косой Переулок.

— Что это с ним? — недоуменно спросил Скорпиус, когда хозяин дома скрылся в вихре зеленых искр.

— А, это… — Альбус рассмеялся, — просто у папы с камином и этим местом возникли некоторые недопонимания. Его в детстве постоянно выкидывало не туда, куда надо. Теперь он всегда четко произносит это название, это и правда смешно.

— Весело тут у вас, — проговорил Скорпиус, подходя к каминной полке. На ней стояли колдографии и кубки.

— Лучший Ловец 2003, — прочитал Скорпиус на одном, — не знал, что Гарри Поттер играл в профессиональный квиддич, — прибавил он, недоверчиво покачав головой.

— А он и не играл, — грустно улыбнулся Альбус, — это мама. Она играла за «Гарпий», знаешь?

— А, эта команда наделал много шума в свое время, конечно. Жалко, что их уже нет.

— Жалко… — прошептал Альбус и погладил кубок по золотистому боку.

Скорпиус вдруг положил руку ему на плечо.

— Не надо, Ал, — тихо произнес он, чувствуя, каким-то седьмым, десятым чувством угадывая, что Альбус сейчас расплачется.

Поттер обернулся и уперся лбом в плечо Скорпиуса. Тот неловко опустил руки, не зная, как ему поступить. А Альбус шептал быстрым срывающимся шепотом:

— Знаешь, она… она была такая… всегда улыбалась... пироги пекла, все время пела… я не знаю, как она играла, меня тогда не было, это было еще до рождения Джима… а мне достались только колдографии с матчей, но… это лучшие колдографии, которые я когда-либо видел, понимаешь?... я все помню... каждый ее жест, каждый взгляд... я все помню и думаю, что, если бы не она... что меня бы не было уже?.. это же чушь... чушь… что она могла увидеть в этом зеркале?.. это больно… знаешь, Скорпи, как это больно, словно раскаленное железо жжет изнутри… и ничего, ничего не можешь сделать, только терпеть, потому что ничего не изменишь, потому что ее нет…

И Альбус Северус все-таки разревелся, как маленький. Он рыдал на плече своего друга, выплескивая одиночество и горечь, сметая барьеры, полностью доверяя ему самое сокровенное, то, что не доверил бы никому и никогда.

Скорпиус растерянно отошел в сторону, он понял, что случилось что-то важное, что Альбус Поттер только что поделился с ним не просто слезами или воспоминаниями — он поделился своей болью, что для слизеринца значит очень много, потому что любая слабость, проявленная на факультете, может обернуться против. И Скорпиус внезапно понял, что с этого момента будет очень осторожен с воспоминаниями Альбуса, что эта боль стала и его болью тоже. Осознание этого затопило разум, Скорпиус испугался. Он и представить не мог, что вот это неугомонное чудо настолько прочно войдет в его жизнь.